top of page

Александр Гуляев. ТАНЬКА

Я открыл глаза. Жутко болела голова. Собственно, в самом этом факте для меня не было какой-то уж новизны. Голова у меня болела и до этого. Может, если бы она бесконечно не болела, я бы и не начал заниматься обследованием, а давно бы, что называется, отбросил коньки прямо на рабочем месте. Но не факт, конечно.

Нет, на самом деле я совсем не из тех, кто помешан на собственном здоровье. Скорее даже наоборот. Работаю часов по четырнадцать в сутки, ем всякую дрянь. Периодически выпиваю, чтобы расслабиться. Остаётся немного времени на сон. И на хобби. Говорят, что оно, возможно, меня сюда и привело.

Просто когда-то (не так давно) я не мыслил свою жизнь без татами. Знаете, там всё по-другому. Вообще всё. Даже время, даже боль. Я редко скучаю о чём-то или о ком-то, а вот об этом скучаю. Неправильно это как-то, когда хобби вдруг поселяет внутри тебя червоточину, а любимая же работа превращает её в чёрную дыру. И ты, такой весь молодой, крутой и перспективный, оказываешься на операционном столе. Понимая, что ни к хобби, ни к работе ты уже, скорее всего, не вернёшься. Не сможешь вернуться. Вне зависимости от исхода операции.

А, ну да. Голова болела сильнее, чем обычно. Впрочем, чему удивляться, если где-то там лишь несколько часов (минут?.. дней?..) назад ковырялись айболиты, чтобы вернуть мне прежнего меня хотя бы частично. Я скосил глаза влево. На соседней койке лежала девчонка. Других коек в палате не было.

Признаться, я поначалу, что называется, просто офигел. Тем более, что девчонка была до пояса прикрыта простынкой, а сверху… Ну, вы понимаете. Короче, она была фактически голая. Как и я, кстати, дошло до меня несколько мгновений. Потом пришло осознание. Чёрт, это же всего-навсего отделение реанимации. Пожалуй, единственное отделение, где женщины и мужчины порой лежат в одной палате. Специфика, знаете ли. Но мне, честно говоря, плевать. Здесь спасают жизни. И только это имеет значение.

Хотя, мне, конечно, стало неудобно, и я отвёл глаза. И, видимо, инстинктивно ещё и повернул голову. Точнее, попытался повернуть.

— Привет, — сказала она. — Меня Таня зовут.

— Лёха, — проскрипел я пересохшим горлом.

И тут в голове что-то взорвалось. Я застонал, заглушая недостойный мужчины крик, и начал отрубаться. Но успел услышать, как Таня зовёт медсестру. А у неё красивый голос, певучий такой. И грудь, кстати, фантастическая. А потом я отрубился…

Что-то противно пикало, не давая досмотреть сон. Пришлось проснуться. Это далось мне гораздо легче, чем в прошлый раз. Пикала какая-то штуковина над головой, но, раз никто не подходил, значит, так и должно быть.

Я почувствовал чей-то взгляд. Танька.

— Лёш, ты как? — взволнованно прошептала она.

— В норме, — ответил я и попытался показать оттопыренный большой палец в качестве доказательства. И тут понял, что рука меня не слушается. Как и до операции. Верите-нет, я чуть не заревел от обиды. Сдержался, конечно, я же мужик. Только глаза чуть-чуть увлажнились.

— Лёш, а ты почему здесь?

Странно, но вопрос, который взбесил бы меня в десяти случаях из десяти, почему-то не вызвал раздражения. Может быть, всё дело в её глазах?

Боже, какие это были глаза! Вы не помните своих ощущений, когда в детстве научились кататься на двухколёсном велосипеде? Нет? Я почему-то помню. Кажется, что ты всегда был в седле и хочется ехать, ехать, ехать и никогда-никогда не останавливаться, пока не объедешь весь мир. Так и Танькины глаза. Хотелось смотреть в них всегда. Потому что они и были целым миром.

— Травма, — сказал я. — Каратист. А ты?

— Да ерунда. – И она беззаботно махнула рукой. — Женские дела. Не сегодня-завтра переведут в палату. А там и домой скоро.

И мне стало ещё обиднее.

Кажется, она уловила настроение и, не дождавшись никакой реплики с моей стороны, легко увела разговор в сторону.

— А я стихи пишу, кстати. Давай почитаю?

И, опять-таки не дождавшись моего ответа, начала декламировать. А я, несмотря на глухое раздражение, прислушался. Сначала из-за голоса. Потом из-за содержания. Классные, кстати, стихи. Не «розы-слёзы» там всякие. Стихи, даже не знаю, о жизни, что ли. Столько её было, в этих строчках, жизни. Удивительно светлые. Настоящие. Я бы даже не поверил, что она сама написала, я вообще людям не особо доверяю. Но, если бы вы видели Таньку, вы бы не смогли не поверить. Вот и я поверил.

Ночью мне приснилось, что мне отрезали руку. Я орал и звал медсестру, доктора, требовал главного врача, до смерти перепугав Таньку, пока мне не вкололи что-то успокаивающее. Руку я по-прежнему не чувствовал…

— Лёша, ты проснулся?

И так мне стало не по себе от её беззаботного чириканья, что я всё-таки не выдержал и заревел. Блин, лет …дцать не ревел, а тут…

— Лёшечка, миленький, ты что?

— Почему у нас не разрешают эвтаназию? — ответил я вопросом на вопрос, прерываясь на всхлипы.

— Идиот! Сейчас же замолчи, придурок несчастный! Никогда! Слышишь? Никогда не смей так говорить.

И столько энергии было в этом голосе, что я не только замолчал, но и перестал плакать.

— Тань… Расскажи что-нибудь…

Я не знаю, сколько дней это продолжалось. С успокоительными счёт времени теряешь. Периодически я снова скатывался в истерики. И всегда рядом была Танька. Маленькая добрая умная Танька, умевшая находить нужные слова. И стихи её. Я называл её Танька-таблетка, а она смеялась.

Однажды я проснулся, а на Танькиной кровати лежал какой-то дед, подключённый к аппарату искусственного дыхания. Видимо, её перевели в палату, пока я спал. Чёрт, мы не попрощались. Но я пообещал себе обязательно её разыскать, как только меня отсюда заберут. Слово «если» благодаря моей волшебной «таблетке» я уже не рассматривал.

Только потом я узнаю, что Таня умерла. У неё был рак. Рак четвёртой стадии. И она знала, что ей оставались считанные часы. Знала и ни словом не обмолвилась, ни разу не показала, как плохо ей.

Умирая, она учила меня жить…

15 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все
bottom of page