Александр Поликарпов (Стрельцов). ВАНЬКА-ДУРАК ИЗ СТРАНЫ ДУРАКОВ

Сосед, Иван Васильевич Веденеев, заглянул, едва я успел разобрать сумки и включить телевизор.

- Я вижу, вроде твоя машина проехала. Ты на выходные или в отпуск?

- На выходные.

- Ну, здоро́во, стало быть!

- Здравствуй, дядя Вань!

- Как там Москва? Стоит?

- Что ей сделается!

- Слава богу!

Этот разговор – одни и те же вопросы, одни и те же ответы – давно стал привычкой, традицией наших отношений. Вначале такой диалог вёл мой отец, сельчанин, уехавший в город учиться и оставшийся там жить и работать. Его, навещавшего родной дом хотя бы раз в году, вот так же заходил поприветствовать друг детства и ближайший сосед Иван. Теперь, после смерти отца, традицию продолжал я.

- Что, дядя Ваня, за приезд?

- Налей немного.

Я достал из буфета гранёные стаканы, поскольку знал, что рюмок сосед не любит, принёс из холодильника специально купленную для этого случая бутылку водки. Порубил на тарелочку варёной колбасы, нарезал чёрного хлеба. Наполнил дяди-Ванин стакан до половины – тоже давно знал обычай, себе плеснул на дно, чтобы водка не помешала делам.

- Давай, Сашка, выпьем!

Дядя Ваня не торопясь вытянул свои полстакана, помедлил, отломил хлеба, пожевал, наколол на вилку кусок колбасы и отложил в сторону:

- Это ты что по телевизору смотришь?

- Сам не знаю. Только включил. Передача какая-то о Франции.

- Я и то слышу: де Голль, де Голль. Я ведь этого де Голля как тебя сейчас видел.

- Где? Когда?

- В Париже, где ещё? В войну.

- Ты был в Париже?!

- Занесло.

- Ты никогда не рассказывал.

- Ни к чему было.

- Расскажи сейчас!

Дядя Ваня приподнялся со стула и поглядел в окно:

- Моя вон в магазин направилась. Часа на два теперь там застрянет, пока с бабами всё не переговорит. Сильно торопиться мне некуда.

Он замолчал, задумался.

- Так что тебе рассказать? Я и не знаю.

- Всё рассказывай! Ты ведь на войне с июня, с первых дней?

- Нет. В июне я ещё в колхозе работал. После школы я сразу работать пошёл. В кузницу. Не в нашу, что на пруду, а в колхозную. Она тогда в соседнем Калитееве была. И всё правление там было, и МТС. В нашей кузнице понемногу возились с железом, но это так, для крестьян, кому чего поправить, а в колхозной дела были серьёзные. Лошадей ковали; сбрую, бороны, плуги чинили; для машин, тракторов что нужно мастерили.

Мать мне сказала: «Иди кузнецом! Кузнецы лучше всех живут. Кузнецам все кланяются. Счастье кузнецам само в руки плывёт». Мне всё одно: кузнецом так кузнецом. Ростом я хотя и невелик, а сила в теле была. Да и кто из нас тогда думал, как вон теперь внуки, – кем быть? Колхозник – вот была наша профессия. Всё уметь своими руками. В колхозе сегодня ты куёшь, завтра траву косишь, послезавтра корзины плетёшь, через неделю за поросятами ходишь, а через месяц стадо пасёшь.

Думали больше, с кем на гулянку пойти, да чтобы потом на работу не проспать. Мать с вечера на шестке чугунок с картошкой оставит. Придёшь, схватишь ещё тёплые картофелины, хлеба кусок, поешь и часика на два – спать.

Был я у кузнеца вроде как в подмастерьях, а старшим над нами стоял начальник МТС Иван Маркович. У него сына тоже Иваном звали. Он и ко мне как к сыну относился, Ванюшей называл. Мы тогда летом, когда самая работа, выходных не знали. Да, Сашка, было время…

Стучим так молотками в воскресенье, а из правления женщина бежит. Как звали, не могу вспомнить. Плохая память стала, плохая. Кричит нам: «Война! Война началась! Только что Молотов по радио выступал. Германия напала!» Да что ты, коза, такое говоришь! Напутала, поди!

Радио только в правлении висело. Все туда собрались и уж вместе слушали Левитана. Мурашки по коже. «Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!..» Слушаем, понимаешь-нет, а в голову взять не можем. Никак не верится.

На другой день передают распоряжение Калинина о мобилизации населения. А все ждут, что скажет Сталин. Как Сталин скажет, такие дела и есть. Молчит Сталин. Никудышные, стало быть, дела. Совсем никудышные.

В июле понесли повестки. То одного мужика провожаем, то другого. Дядя Саша Романов на гармошке играет, бабы ревут.

С октября мой год призывать начали. Пошли друзья-товарищи один за другим. Прислали и мне вызов. Я к начальнику:

- Иван Маркович! Вызывают!

- А ты не езди!

- Как так? Повестка же.

- Дай-ка мне её!

Берёт повестку и в ящик прячет:

- Не получал ты повестки!

В другой раз опять:

- Куда?

- В Небылое, в военкомат.

- Не езди!

Не понимает он, старый, что ли?

- Война же, Иван Маркович!

- Тебе государство бронь предоставило. Вот и сиди! Все на фронт уйдут, кто фронт кормить будет?

Держал он меня месяца три или четыре. И всю войну бы продержал, как второго подмастерья, Юшина. Но я не хотел.

Тут моего лучшего друга, Гаврилова, призвали. Я перед Иваном Марковичем упёрся:

- Нет, Иван Маркович, пойду я на фронт! Ребятишки мои уходят. Вернутся, спросят: ты где воевал? В тылу просидел? За чужие спины прятался? Что я им отвечу? Дай расчёт, Иван Маркович!

Он смотрит на меня:

- Ванюша! Что ты лезешь?

- Отпусти, Иван Маркович!

- Пацан ты! Дурачок ты, Ванька! Ступай, коли так!

Через месяц мне новая повестка. Явиться в Небыловский райвонкомат. Собрал мешок и – ноги в валенки, пешком, попутки не оказалось, да тут и хода три часа, - пошёл на войну. Из Небылого – фють! – в грузовик, и не на фронт, а в соседнюю область, в Кулебаки. Учиться на сержанта. Через три месяца я – старший сержант. Весна. Март сорок второго. В эшелон и теперь уже точно на фронт. Под Орёл. В 387-ю стрелковую дивизию.

Был я там разведчиком роты. Знаешь, зачем нужен разведчик роты? Фрица добывать, вот зачем. Ходили по семь человек на десять-пятнадцать километров за линию фронта. Рядовых не брали, на кой они нужны, рядовые? Ничего не знают. Офицеров давай! Из них какие были смирные, не кочевряжились, топали, куда скажешь. Другие не давались. Такого пристукнешь и на себе волочёшь. Бывало, хряки попадались, спина трещит, пока тащишь. Да это ладно. Воевали бы. Теперь другое…

Zumachen! Окружение. Немец петлю накинул. День, два, неделю сидим. Жрать-то охота, а подвоза нет! Нам с самолётов еду кидают, а она, один хрен, к немцам попадает.

Тогда меня в ногу ударило. Немец сильно давил. Снарядов не считал.

Я в санчасти лежал, тут приказ. Нет никаких приказов, один приказ. Ребята! Выходи из окружения кто как может! Рассыпайтесь на мелкие группы и пробивайтесь. Вот так. И больше ничего. Чем пробиваться? Оружие, говоришь? Какое, Сашка, оружие! Ни оружия, ни патронов.

Нас и взяли. Немцы идут! Которые ненадёжные были - руки вверх и сдаваться бегут. А потом… zumachen, понимаешь-нет? Немцы, а я в санчасти, твою так! Я бы, может, убежал. Август был. Леса кругом густые. Кабы не нога!

Aufstehen! Кто не поднялся, пух! И нету человека. Gehen! Я палку себе выломал, на неё опирался. Так бы не дошёл. Упасть отдохнуть не дают. Конвоир пинает. Упал – не встал. Пух! Да… Большая история.

Довели нас пешим строем до железной дороги. Сидеть, ждать! Гляжу, ещё колонну наших ведут. Потом ещё! Мать честная! Вся дивизия, считай, кого не убили, под немецкими автоматами. Военнопленные мы теперь, стало быть, а не красноармейцы.

Я не знаю, что там дальше про войну, врать будут, но тебе, Сашка, скажу! Редко когда русский солдат добровольно в плен шёл. Не было в том нашей, солдатской, вины. Воевали, выполняя приказ. Все видели, что немцы нам котёл готовят, что патронов горсть осталась. Дали бы приказ отвести дивизию, мы бы ещё посражались!

Ждём. Никуда не везут. Никуда не гонят. Есть не дают. Догрызаем свои сухари, у кого остались. У кого нет – делимся. Кто послабее – спать.

К вечеру подогнали вагоны для скота. Aufstehen! Fur die Autos! Schneller! Schneller! Опять не все поднялись. Фрицы молча к таким подходят, ствол к голове. Пух!

Погрузились в вагоны. Вагоны заперли. Стоим. Всю ночь простояли. Зачем под замок посадили, если не ехать? Боялись. Нас, безоружных, голодных, оборванных, боялись. Разбежимся в темноте, а то и охрану перебьём. И везти в ночь боялись. Рядом брянские места, партизаны. Вот как по чужой земле ходить-то! Куста боишься.

Утром прицепили паровоз. Выйти на воздух не пустили. Ходите где стоите. Russische Schweine. Для вас, мол, дело привычное.

Повезли. Куда повези? Да чёрт его знает куда!

Gehen! Кто знал, заговорили: «Каунас! Это Каунас! В Каунас привезли!» На кой ляд в Каунас? В лагерь, вот на какой. Это, как тебе сказать, вроде накопителя лагерь был. Колючая проволока, вышки охранников, а больше ни хрена. Хочешь на улице сиди, хочешь землянку рой. Заболел – умирай! Врачей нет. Баланда вместо супа.

Там держали недолго. Набрали эшелон и опять повезли. На этот раз туда, к той самой матери, в Германию.

Северный Рейн-Вестфалия. Шталаг 326. Концлагерь, чтобы ты понимал. В лагере нога у меня вкось, под себя, и срослась. Нас почти не кормят. Водят работать. Зона там была специальная внутри лагеря, огороженная колючей проволокой. В ней шесть, что ли, бараков, куда водили работать по разному ремеслу. Шить, слесарить. Такая бодяга.

Содержат, как тебе сказать, народ от народа отдельно. Прибалты – отдельно. Украинцы – отдельно. Русские – отдельно. Выискивают командиров, комиссаров, евреев, цыган. Полицаи – немцы, украинцы, русские. Русские рядового и сержантского состава в восьмом бараке, или корпусе, как хочешь назови. Полицаи у нас – украинцы.

Рядом, в девятом бараке, - евреи. У них полицаи – немцы. Так евреев полицаи гоняли, никого так не гоняли. Скажешь по-русски, что ж ты, лупоглазый, над человеком издеваешься? Он пальцем тычет – «юд». Не человек, мол, - юд.

Лазарет там тоже был. Мы туда старались не попадать. Я до сих пор не пойму, там лечили или убивали? Умирали не от работы. Умирали от болезней. От истощения. Каждое утро выносили из барака. Кто живой, хватай мертвяка, тащи, кидай в кучу.

Потом всех доходяг из лагеря – фью! Во мне тогда было тридцать килограммов веса. Понимаешь-нет? Куда меня? Доходяга. Загнали нас таких, глаза да кости, в поезд. Мы про «лагеря смерти» уже наслышаны были. Так и думали, жечь везут. А привезли в город Мец, Эльзас-Лотарингия. Зачем привезли? А кто тебе скажет?

Привезли и всех – в баню. Это у них обычно было – в баню. А мы радуемся. Соскучились по горячей воде.

Заходит полицай из русских:

- Кто тут есть владимирские, ивановские, небыловские?

- Я – небыловский!

- Выдь сюда!

Выхожу за ним в предбанник. Чего, мол, полицай, надо?

- Ты откуда?

- Из Ельтесуновского сельсовета.

- А чей? Фамилия как?

- Веденеев.

- Василия Егоровича сын?

- Нет, Василия Ивановича.

Он как заорёт:

- Василия Ивановича? Это который тёти Нади Улитиной сын? Она же мне крёстная! Я же сам из Кормилкова!

И давай меня выспрашивать. Такого-то знаешь? А такого знаешь? Я насторожился, чего это он выспрашивает, полицай ведь?

Он меня трясёт:

- Я – Иван Рыбин! Знаешь Рыбиных?

- Рыбиных знаю. Тебя не припомню.

- Я на границе служил. В первый день и попал. Теперь здесь при бане состою.

- Да мне бы и чёрт с тобой! Я тебе зачем?

- Я земляков выискиваю. Хотя бы земляков стараюсь вытащить.

- Откуда вытащить?

- Ты знаешь, для чего вас моют?

- Положено мыть и моют.

- Вас перед смертью моют. Чтобы заразы от вас не пошло. Шварцлагерь. Слышал про такой? Там убивают. Вы, по немецкому порядку, ни на что не годны. Скелеты ходячие. Содержать вас смысла нет. Поэтому – в расход. Вас завтра туда, в шварцлагерь, и повезут. Обратной дороги ни для кого не будет.

- Что ты запугиваешь? Завербовать хочешь? Чтобы как ты, полицаем стал? Не дождёшься! Иди-ка ты к такой-то матери!

Он, никогда не забуду, смотрит на меня, в глазах слёзы стоят:

- Дурак ты, Ванька! Я тебе жизнь спасти хочу!

- Не верю тебе! Ты Родину предал!

Он вздохнул тяжело и отвечает:

- Можешь верить, можешь не верить. Можешь думать, что предал. Только я никого не предал. Через таких, как ты, и хочу доказать, что не предал. Легко ты говоришь – предал! Кто кого предал, когда нас на заставе почти что с голыми руками против танков бросили? Молчишь? Может, и ты предал, когда под снарядами немцев держал, на юг прорваться не давал? Немец нас взял – не в куклы с нами играть! Или служить, или пулю в башку. Ты не видел, сколько наших в первые дни расстреливали? Даже и не спрашивали ни о чём – просто косили из автоматов в яму. Ты громкие слова-то здесь позабудь. Сталин – это ещё не Родина! Родина – это народ. Те, кто живёт рядом. Те, с кем вместе вырос. Те, кому дорог ты и кто дороги тебе. Моя Родина – это такие, как ты. Вас я не предавал. Вас, дураков, я спасти пытаюсь. А уж как разозлил ты меня, то прямо скажу. Гитлер – бандит и преступник. Так и Сталин тоже – бандит и преступник. Сталин только тем и краше, что Гитлер на него напал, а не он на Гитлера. Я не против Родины. Я против Сталина. Я вот тебе своё имя назвал, не побоялся. Знаешь почему? Так подумай!

Ладно, Вань. Я не лаяться с тобой пришёл. Доверяешь - не доверяешь, одно запомни. Завтра утром вас построят на плацу и станут спрашивать. Сперва, как всегда, начнут искать командиров, комиссаров, коммунистов. Потом спросят, есть ли среди вас специалисты? Ты тогда из строя и выходи. Спросят, какой специалист? Ты скажи, что слесарь. Специалистов они оставят. Остальных убьют.

Я и слушать его не хочу. Взял да и обматерил. Сам знаешь, как у нас обматерить-то можно. Обматерил и – прочь от него.

Вот, Сашка, какая жизнь бывает… Сколько лет, как войне конец, а всё корю себя, что так-то с Иваном обошёлся. Он ведь и вправду мне жизнь спас.

Наутро выводят нас, как Иван и говорил, на площадку. Выкрикивают командиров, комиссаров, коммунистов. Раз, другой. Никто не выходит. Начали искать специалистов. Раз спросили. Я стою в строю. Думаю об одном. Если выйду – предам Родину или нет? Правду Рыбин говорил или нет? Если правду, то остаться – кончилась жизнь. Выйти – как-то оно ещё сложится? Сглотнуть не могу – горло пересохло. Голова как в тумане. Слышу: «Wiederhole! Wer von euch…» Не видел бы я тех слёз, не поверил бы. Живые были слёзы. От боли. Я выхожу. «Wer bist du?» - «Schlosser». - «Gut». Пригоден, стало быть. Отходи в сторону.

Привезли, кто назвался специалистом, в Форбах. Рабочий городок от Меца километрах в шестидесяти. Там завод большой. Железо катали. На том заводе, понимаешь, работать.

В Форбахе, при заводе, лагерь. Бараки, колючая проволока. Рубахи с нашивкой «OST». Два раза в день жидкая кормёжка и буханка хлеба на двоих. Это я так говорю – хлеба. Не придумаю, как назвать. На хлеб-то он мало был похож. Хлеб у нас в селе пекли. Запах от него такой стоял, что не хочешь, а в кусок вцепишься. Да постным маслом польёшь. Да соли кинешь. Лагерный хлеб – не угадаешь, что в нём и намешано. Одно слово, ерзац.

В Форбахе режим был помягче. Строгий порядок, но не издевались и не калечили. Было такое, что наши ребята и убегали. Кого ловили, тех в карцер, но не расстреливали. Отсидит человек, поголодает, если не помрёт, его опять на завод. Рабочих рук фрицам не хватало. Долгая получилась война. А так, режим какой? На работу и с работы под конвоем. В цехах – охранники. Воскресенье – на заводе выходной день. У пленных тоже выходной.

Приводят меня на слесарный участок. Там мастером пожилой немец. Имя забыл. Долго помнил, а теперь забыл. Вот, говорят ему, русский слесарь-инструментальщик. Принимай под расписку.

Я про себя думаю: «Какой я слесарь? Чего на себя наговорил? Знать не знаю, чем эти слесаря занимаются!»

Немец подводит меня к тискам, даёт напильник, железячку небольшую и объясняет, что, мол, выточи мне напильником из этой заготовки кубик.

Попал я, так попал! У нас в кузне были напильники, но для чего? Мы ими заусенцы сбивали, а больше никуда. Точить никогда не точили. Что ты будешь теперь делать? Думай - не думай, кубик нужен. Ладно, посмотрим, кто кого. Авось справлюсь! Небось вывернусь!

Вожу напильником туда-сюда, а что-то ровная сторона никак не получается. То на один бок косит, то на другой.

Проходит время, мастер требует работу. У меня кубик не кубик, шарик не шарик. Немец положил моё изделие на ладонь, даже промерять не стал. Головой качает:

- Nein. Du bist kein Schlosser. Wer bist du eigentlich von Beruf?

- Der Schmied.

- Geh mit mir!

Думаю, отведёт сейчас к охране. Скажет, что обманул русский, никакой он не слесарь. Прямой мне тогда путь в шварцлагерь. Ванька капут!

Вот так-то, Сашка! Опять я на волоске висел.

Я этого немца тоже до последнего дня не забуду. Не выдал он меня. Немец, а не выдал!

Ведёт, значит, он меня на другой участок. Гляжу, обстановка знакомая. Кузница! Мужик там, высокий, усатый. Немец и говорит ему, ошиблись, мол. Дали мне рабочего, а он не слесарь. Называет себя кузнецом. Ты проверь. Если годится, оставляй у себя. Только документы надо будет выправить. И ушёл.

Кузнец имя своё называет. Тальбон. И я себя называю. Иван. Он спрашивает, то-то и то-то, Иван, сделаешь? Сделаю. А это сможешь? Смогу. Покажи! Я делаю. Другое теперь попробуй. Я опять делаю. Оставайся! Беру тебя!

Тальбон был не немец. Француз. Но не пленный, как мы, а вольнонаёмный. Лотарингия, знаешь-нет, до войны французской землёй была. Так он здесь родился и дом у него в городе. Работал, как обыкновенно работают. Утром приходил на завод, после смены уходил. Всякую кузнечную работу делал, а чаще всего пилы правил.

Так этот Тальбон, до чего хороший мужик! Я с ним крепко подружился. Объяснялись по-немецки. Я к тому времени по-немецки понимал и разговаривал. Пока память молодая, всё к ней липнет. В школе немецкий не учил, дразнились на учительницу – «по-немецки цацки-пецки», а тут вышла жизнь – учительница. Как не выучишь?

Я – худой, кожа на костях. Злость на работу была, а сил молотом хорошенько ударить – не было.

Я тебе врать не буду, что в плену плохо работал или вредил, инструменты портил. Это врут, кто так говорит. Кто плохо работал, тот в плену не выжил. А выжить хотели все. Я ещё другое думал. Перенять у Европы, коли такое выпало, приёмчики всякие, чтобы потом дома пользоваться. А ведь дохляк. Не всякий приёмчик освоишь. Не всякую работу тяну.

Взялся тогда Тальбон меня по воскресеньям к себе забирать. Утром в лагерь к охранникам придёт: такого-то мне, и под расписку забирает. Вечером назад приводит. Это немцы разрешали. Брать и подкармливать разрешали, чтобы рейху не в тягость. Ночевать было нельзя. Ночевать чтобы в лагере.

Тальбон меня, значит, подкармливал. Лагерная баланда – это чтобы не подох, на ней, если работать, долго не протянешь. У Тальбона жена супы варила, мясо готовила. Она мне с собой давала. Проносить в лагерь еду запрещалось. Обыскивали. Только между ног не обыскивали. Привяжешь туда колбасу и несёшь ребятам в барак.

Он меня и словам французским учил, о жизни до немцев рассказывал. И дошло его доверие до того, что рассказал он мне о французском Сопротивлении. Слыхал про такое дело, нет? Французы, как и мы, партизанили. У них это называлось движением Сопротивления. И сказал Тальбон, что во французских отрядах есть русские люди. Те, которые бежали из лагерей.

Как - русские? Почему он мне тогда дорогу в такой отряд не показывает? Нет, говорит, Иван, нельзя этого делать. Да и не знаю я. Я тебе так, для примера, рассказал, чтобы ты не думал, что все французы бошам покорились. Боши – это такое прозвище французы немцам дали. Как мы называем украинцев хохлами, а они нас кацапами. Почему нельзя? Я за тебя отвечаю. Если ты убежишь, меня на твои нары посадят.

Я, скажу тебе, и раньше думал, как бы тягу дать из плена. Одно держало. Обману я охрану, убегу, а дальше что? Что делать? Куда идти? Теперь-то мне понятно стало, что и куда. Начал я ждать случая. Так убежать, чтобы Тальбона не подвести.

Тут ещё история случилась. Как тебе сказать? Любовь, что ли?

Крановщица в заводе была, в нашем цехе как раз. На мостовом кране работала. Знаешь, небось, мостовой кран? Бревно такое железное под крышей от стены до стены переброшено. На нём кабина и крюк. В кабине сидит крановщица и над цехом ездит. Кому какую тяжесть поднять и перенести на крюк цепляет. Знаешь, да? У вас на заводе такой? У всех такой. Ничего ему взамен пока не придумали.

Так вот, девочка чернявенькая там сидела. Джулией звали. Юлька по-нашему. Итальянка. Из Турина. Не из самого Турина, а из городка, что ли, или из деревни рядом. На год меня старше. Она, как и Тальбон, тоже не из пленных, но и не так, чтобы вольная. Из пригнанных. Италия была союзницей Гитлера, какие там пленные? А набирали на работу в Германию, она и попала.

Ездит себе на кране и ездит, мне бы какое дело? Да слово за слово, взгляд за взгляд. Я улыбнулся, она мне улыбнулась. Я пошутил, она рассмеялась. Чувствую я, тянет меня к этой Джулии. И она, как что, воздушные поцелуи мне посылает. Короче, сошлись мы.

Она, хотя и не такая вольная, как Тальбон, но препятствий ей, как пленным, не было. Выходной день проводи по своему усмотрению. По воскресеньям мы и встречались.

Она к Тальбону приходила. Песни пела. У неё голос был очень хороший. Я таких голосов больше и не слышал. Потом к себе стала приглашать. Она у французской хозяйки комнатушку снимала. Хозяйка против меня не возражала. Я ей, чем нужно, по дому помогал. Буфет ли переставить, чайник ли залудить.

Так Джулия всё мечтала, как мы после войны заживём. Улыбка во всё лицо. Руками размахивает. Поедем к ней в Турин. Но лучше в Милан. Милан большой город, там работу найти легче. Вечерами будем ходить оперу слушать. Можно и в Геную. В Генуе море красивое. Видел, Иван, когда-нибудь море? Какое там море? У нас в селе только пруды с карасями да лягушками. Джулия смеялась. Всё увидишь. Весь мир увидишь. Другую жизнь увидишь. У тебя руки умелые. Тебя везде возьмут.

Послушаешь ты, Сашка, дядю Ваню и скажешь: «Да у тебя там не плен был, а курорт с девками!» Что было, то было. И одного нахлебался, и от другого не отказывался. Война – войной. Молодость – молодостью. И война своё брала, и молодость своего требовала.

Несколько месяцев мы с Джулией на свидания ходили. Сорок четвёртый год. Союзники вот-вот откроют второй фронт. У Тальбона глаза сияют, шепчет о близкой победе над фашистами.

Джулия как-то опять заговорила про жизнь в Италии.

- Почему в Италии, Жуля? Давай после победы махнём к нам в Россию. Россия огромная. Где захотим, там и будем жить.

- Не поеду в Россию!

- А я в Италию не поеду!

- Не любишь меня?

- Люблю. А по родине тоже скучаю.

- Нельзя тебе на родину. Сейчас нельзя.

- Почему?

- Ты газет не читаешь? У вас Сталин приказал всех, кто был в плену, сажать в тюрьму до самой смерти.

- Брешут газеты. Не может такого быть, чтобы русского человека, который в немецких лагерях настрадался, намыкался, в России опять в лагерь бросили! Ты сама подумай! Нет, я после войны – только в Россию!

- Посадят. Или расстреляют.

- Не верю!

- Глупец! Глупец! Глупец! Как ты учил меня, по-русски «глупец»? Ду-рак? Ду-рак ты, Ваня! Вот и всё!

Так и расстались.

Тут союзники начали готовить наступление. Бомбили Мец и окрестности. Завод не трогали, для себя берегли. Но бомба, понимаешь-нет, не думает, куда ей лететь, а куда не нужно. За каждой-то не уследишь. Несколько шальных в заводские цеха всё-таки попали. Попали так, что разворотило наш с Тальбоном участок. Тогда начались разговоры, чтобы нас, кто не при деле, переправить на другой завод, в Германию. Тальбон забеспокоился. Не хочу, говорит, чтобы тебя в Германию отправили. Пошёл как-то договорился с начальством, чтобы меня, пока цех восстановят, отдали прислуживать на ферме.

Это что за невидаль такая? Это, Сашка, вот что. В Германии, как у нас, всех мужиков из деревни повыгребли. Кого на фронт, кого на заводы. Армию кормить тогда кто должен? А рабочих? Да хотя бы, и нас, лагерных? Одни только бабы, получается. Баба разве в одиночку хозяйство вытянет? Баба – это баба. Какая она ни будь. Хоть русская, хоть немецкая. А мужик – это мужик.

Потому к лагерному начальству, как ни день, с ферм приезжали хозяйки. Дай, мол, начальник, в помощь работника. Сперва никого не давали. Потом кто-то главный разрешил давать французов или поляков. Русских не давали. Не знаю почему. Убегали, небось, русские часто. Или такое может быть, что боялись фашисты за чистоту немецкой крови. Подгадит русский фюреру с какой-нибудь крестьянкой.

Вначале давали работника только на день. На ночь нужно было привозить обратно.

К сорок четвёртому году, однако, немец сильно изменился. Геббельс речи говорил. Да речами землю пахать не будешь. Разрешили брать и нас, восточных, и работника на ночь оставлять, но запирать в сарае на замок.

Вот меня такой хозяйке и передали. От Форбаха с горы в долину километров двадцать.

Я тогда Тальбону сказал, что всякое, мол, может случиться. Не понравлюсь хозяйке. Где бы тогда приют найти? Он мужик умный, понял, что я сбежать задумал, да и пристроил он меня на ферму, понятно было, для этого, и назвал адресок, кого спросить и что сказать. Я ведь давно догадался, что он тоже в Сопротивлении участвует. Навроде связного и сведения собирал. И Тальбон видел, что я догадался.

Какая это пора была, чтобы не соврать? Весна. Весна сорок четвёртого. В деревне самая работа. На весну-лето меня в батраки и наняли. А там – как выйдет.

Что мне, деревенскому парню, сельская работа? Да ничего! Самая моя. Пахать, сеять, хлевы чистить.

Немка, хозяйка, казалась мне старой. Было ей лет тридцать. Или чуть за тридцать. Дочка у неё. Маленькая. Пацанёнок ещё меньше. Поначалу шарахались от меня. Им-то говорили, что русские – чудовища с рогами. Отец-старик тоже на ферме жил. Старшая сестра её приходила помогать.

Выдала мне хозяйка из мужниного барахла брюки, рубаху, пиджак, кепку. Ботинки не взял. Куда? Велики. Ноги враз собьёшь. Босиком тогда. Одёжка висит, но всё лучше, чем в лагерной робе.

Да… Ты уж мужик взрослый, можно и рассказать. Как это называется? Ну, вроде, возлюбила меня эта немка. Времени с месяц прошло. Замечаю, она всё ко мне да ко мне. То юбку выше колен задерёт как бы случайно, то наклонится ко мне и голые сиськи почти все наружу. Соблазняет, что тут думать? Бывало и по-другому. Сам рубаху снимешь, чтобы не портилась от пота, а она подойдёт, впялится глазами жадными.

Я – никак. На хрен ты мне нужна! Голову из-за тебя терять, когда уж слышно, как на западе американские пушки забухали?

Она тогда что придумала. Зовёт вечером. Мой муж, говорит, на русском фронте пропал. Верю, что жив и в плену, как и ты. У вас пропал, из-за вас. Ты – русский. Давай мне, мол, за мужа должок. Давай… Как это сказать, чтобы не грубо? Не знаю. Короче, давай! Не то заявлю в полицию, что пытался меня изнасиловать.

У немцев с этим строго было. Не дай бог их бабу пальцем тронуть! Пулю тебе без разговоров.

Думаю про себя, ведь заявит! Не любят, чтобы мы им перечили. Ладно, твоя взяла. Мне без выхода. Сделал, что просила, уходить хочу. Она – куда, мол? Я тебя не отпускала. Ещё! А, мать твою, подавись! Свободен теперь? Отдохни, вина возьми попей. Ещё! Завтра мне справку напишешь, что хорошо с тобой обращалась. Я её американцам предъявлю, чтобы не трогали.

Назавтра я от неё убежал. Пусть тебе какой-нибудь американец справку пишет! Адрес, который назвал Тальбон, помнил. Туда и пошёл.

Идти недалеко. Как у нас до райцентра. Но белым днём – куда ты пойдёшь? В лес забежал, забрался подальше – ночи дожидаться.

Хозяйка эта, ну, баба, короче, тоже, накануне велела травы по луговинам накосить и привезти, скотине на корм, понятно. У меня телега стояла готовая. На рассвете лошадь запряг. Я, мол, за травой, как велела. Поезжай! Высоко не грузи, чтобы лошадь не надрывалась! Проверю! Будет сделано, фрау!

Лошадь на поле вывел, а сам – к лесу. Кто и окликнет – по нужде пошёл. Да не было там никого.

Накосить воз травы – работа не быстрая. Телега стогом – часа на два с половиной. Хватятся меня, стало быть, часа через три. Но, убегу я, лошадь постоит, постоит одна, и побредёт к дому. Хв