Александр Поликарпов (Стрельцов). ИНОПЛАНЕТЯНИН

Кого в нынешней деревне удивишь безлюдьем? Никого не удивишь. Не в деревнях, в селах, где в былые времена по две-три сотни жилых домов считали, теперь хорошо если в полусотне найдешь живые души. Это в селах. Что тогда про деревни говорить? В деревнях, да в дальних, да в небольших, да среди бездорожья, несколько стариков и доживают свое.

Летом приезжают отдохнуть молодые, бывшие деревенские, нынешние городские. Дети, внуки. Да тоже не наверное. Когда приезжают, когда не приезжают. Родительские дома ветшают. Ремонтировать их желания нет, и денег нет, и смысла нет. Для кого ремонтировать? Внуки сюда ездить не станут. Так и говорят: «Отвяжитесь вы со своей деревней! Не нужна она нам». Продавать тоже некому. Далеко от города и дороги нет. И газа нет, и магазина нет. И медицинской помощи никакой. О школе и помнить забыли.

Павловка так и стояла. И до города из пушки не дошибешь, и дорога – только на карте. На самом деле, как шутили в Павловке, не на карте, а на тракторе. Да и на тракторе не всякий раз. В весеннюю распутицу и трактор утопишь. Газ – баллоны. Кто хочет, себе привозит, а так нет. Готовить на плитке, а электричество дорожает. Нечем платить за электричество – ступай печь топи или мимо счетчика пользуйся. Нечестно, а что делать­то? Были бы деньги.

Одно украшение – тихое место. Река – вот тебе, тут же, хоть из окна удочку закидывай. Река хорошая, широкая, рыбы достаточно. Можно бы не удочку, сеть кидать, но не кидали. Не из-за боязни, что накажут. Кто накажет? О каком-то там рыбнадзоре только слышали, видеть его никогда не видели. Не рыбнадзора боялись, а здравый смысл держал. Раскинешь сеть, вытянешь полну, куда потом рыбу девать? День ее есть, два, три. Потом до того вкус собьешь, что и глядеть на эту рыбу – только нервы себе портить. В три горла пихать не станешь, откуда их взять три? Незачем тогда и рыбу губить.

Бор отменный. Грибов – косой коси. Некому косить. Малина. Тоже без потребностей. Зреет и осыпается. Землянику, когда поспеет, ходишь ногами топчешь. Куда ее обойдешь? Везде ягода.

В Павловке в лучшие времена, при колхозе, живых было сорок три дома. Теперь постоянных жильцов и половины нет. Старики со старухами понемногу шевелятся. Больше старухи. Живучие! Две из них, Сергевна с Алексевной, еще и спляшут на праздник, и рюмашку маханут. Сергевна мелкая, смешливая, любопытная. Все бы ей знать. Алексевна крупная, сильная, спокойная. Чужие дела ей до лампочки. Но подруги. С юности подруги.

Умирает Павловка. Нежилые теперь дома рушатся. От четырех домов одни стены стоят, а на пятом весной, со снегом, с крыши лист железа сполз. Теперь ветрами кровлю разметает – прощай, дом!

Домов десять под присмотром. На лето приезжают владельцы и живут. Бывает, по великой суши, пробиваются через их засохшую болотину на машинах. Но чаще бросают машины на том берегу, нанимают моторку и переезжают реку со своим барахлишком на моторке.

На том берегу, километрах в двух, железнодорожная станция. При станции поселочек. Какое в двух! Ошибочное мнение. Ближе. Когда из Павловки до причальных мостков в лодке доплыл, то от мостков до поселкового магазина десять минут хода. И от магазина до станции тоже десять минут. Хотя да, две версты, пожалуй, как раз и наберутся.

Невелик поселочек, а к жизни лучше прилажен, не как Павловка. Средняя школа имеется. Медицинский кабинет с сестрой Валентиной Михайловной. Летом автобус с врачами целый день возле администрации стоит, пациентов принимают. Семья мигрантов не пойми откуда приехала, парикмахерскую открыла. Раз в месяц приплывают в Павловку. Это удобно. Как бы без них стариков стричь?

Работы нет, вот что плохо. Только на железной дороге работа, на станции. Уламываться за гроши. Выручают дачники. По берегу дач настроили. Летом дачники живут. От них доход идет: огород вскопать, сухое дерево свалить, траву выкосить, сарай сколотить. Зимой – за дачкой присматривать, тоже не даром. Надумают хозяева по зимней поре заявиться, отдохнуть, винца попить, к их приезду снег от ворот откинуть. Опять рублишками зашелестят.

В Павловке и такого удовольствия не было. Ни дороги железной, ни станции. Развалины бывшей молочной фермы, стены с дырами вместо слесарной мастерской, слой слежавшихся гниющих опилок там, где звенела пилорама, сосновый столб с откушенными электрическими проводами – вот и вся производственная база. И дачники – не такие, как на том берегу, а все свои. Оттого и прижимистые. Все бы им бесплатно, за спасибо. Оплаты не предлагают, думают, чтобы не обидеть. А деревенским денег со своих спрашивать тоже неудобно, те бы сами догадаться должны: другие нынче времена, не бескорыстные. Другие времена, другие отношения, другие правила жизни.

Но, взглянуть с иного размышления, хотя работы нет, так и работников в Павловке тоже не вот вам, выбирайте. Подавляющее большинство – худосочные пенсионеры. Из старух самые бойкие все те же Сергевна с Алексевной. Однако у них свой промысел. Сергевна держала кур, и яйца у нее расходились на ура. Алексевна гнала. Но только для тех, кого знала, для надежных. Чужим нипочем не продаст. И своим с длинными языками тоже не продаст. Хоть ты ползай перед ней на брюхе: «Надежда Алексеевна! Пожалуйста! Поллитровочку! До чего магазинная надоела. Так хочется натуральной, деревенской!» Не продаст. Нету. И не было.

Не подумать, что Алексевна беспокоилась, что на нее напишут. Хотя, конечно, и не желала такого-то. Напишут – участковый в их глушь все равно не поедет. Сюда ехать – бензина сколько сжечь, себе ничего не останется. И доедет – с нее штрафы брать нечем. Остерегалась Алексевна чужих по иной причине. Не хотела плохих разговоров. Вот, мол, спекулирует, спаивает. Дурной славы для себя не хотела. Щепетильной была по части людской молвы.

Получив от Алексевны разворот, обиженные и злые на нее покупатели шли к Коле‑плотнику.

Коля – самый молодой из постоянных жителей Павловки, пятидесяти не исполнилось. А сколько исполнилось? Пес его знает. Коля, кажется, и не меняется. Высокий, сутулый, крупный в чертах. Хлопает на вас бесцветными ресницами при не сказать темных, не сказать светлых, при каких-то рыжих глазах. Когда выбрит, когда нет. Когда стрижен, когда лохмат. Зимой и летом одним цветом. Старые кирзовые сапоги, заношенная черная кепка. Зимой серая телогрейка, летом серый пиджак.

Коля – надежный. Ему Алексевна даже в долг отпускала: будут деньги – отдаст. Коля Алексевнино изделие всякому продаст, ему разговоры по барабану, но не всякий у него купит. Коля накидывал на Алексевнину цену свой интерес, и выходило не выгоднее магазинной, а еще и дороже, если сравнивать с самой дешевой.

На возмущение клиентов Коля отвечал одно и то же: «Не нравится, плыви до магазина. Там тебе неизвестно что продадут, а тут продукт честный. Крепостью не около сорока, а поболе сорока. Крепкий и чистый. Ноги не идут, а голова светлая. Хоть по телевизору выступай».

Однако торговым агентом Алексевны Коля был между делом. Он не какой-нибудь. Он свой хлеб старался зарабатывать добросовестным трудом.

Коля до армии состоял в колхозе на подхвате, а после службы поумнел и поехал в город учиться на плотника. Председательша ему сказала: «Возвращайся. Работа для тебя есть. Без зарплаты не останешься».