Александр Поликарпов (Стрельцов). СТАРУХИ

– Лидка! Возьми хоть лом! Поди наледь у колонки сбей. Наросла – ведра не поставить, – закричала от крыльца старая, когда-то рослая, сильная и красивая, а теперь сутулая, с обветренным морщинистым лицом, закутанная в истертую шаль женщина, заметив вышедшую из дома напротив соседку.

– Я в магазин, – прокричала та в ответ, потрясла пустой сумкой и захрустела порыжевшими валенками по свежему снегу в сторону сельпо.

– Как вернешься, так и сделай! – не унималась женщина.

Лидка, коренастая, круглая, нос картошкой, щеки как свеклы, остановилась, поправила шерстяной, в цветах, платок на голове и по-боевому выпятила живот.

– Чтой-то я должна делать? Тебе нужно, ты и делай!

– А тебе не нужно? За водой чаще моего ходишь.

– Мне не мешает. Я ведро придерживаю.

– Трудно ли сделать? Ты ведь моложе. Кого еще просить? По всей улице одни старухи и остались.

– Что с того, что моложе? За всеми теперь ходить? Я, небось, тоже на пенсии. У тебя вон два сына, один вовсе рядом – на центральной усадьбе, да внук взрослый. А я всю жизнь одна. И больная. Позвони детям-то, пусть приедут тебе помогут.

Лидка, как рассерженная кобыла, шумно выбросила ноздрями воздух, отвернулась от женщины и враскачку зашагала дальше.

Женщина тяжело вздохнула, покачала головой.

– Ишь припомнила! Сыновья, внук. Все работают. Когда им? Внук тот и не здесь, а в городе. Другой сын у жены живет, сюда не кажется. Все ведь знает, а нарочно сказала, чтобы уколоть. Одна она. Кто тебе мешал мужика завести? Скажи, ни один с тобой ужиться не мог. Немудрено, с таким-то характером. Больная! Чего не придумает, чтобы отговориться! Мешки с картошкой на себе таскать – она не больная. Сена копну прёт – она не больная. А помочь – здоровья у нее нет! Сама бы сделала, да рука… Рука в плече… Не работает рука. Как что потяжельше – не поднимает. Потом наплачешься. И ведь знает об этом! Знает, а так говорит! О-хо-хо! Что теперь будешь делать? У мужа где-то ледоруб был. Пойти поискать!

– Что это тут за ящик поставили? – загремела Лидка, войдя в магазин. – Вчера не было.

– Читай! На нем написано, – отозвалась невысокая, в валенках с калошами, в советской моды синей болоньевой куртке, надетой на толстую вязаную кофту, в мохнатом клетчатом платке, покупательница. Внимательные глаза ее смотрели на Лидку со снисходительностью, как смотрят на дурачков, но в то же время и настороженно, как смотрят на собаку, которая может вдруг укусить. На волевом лице, хранящем следы былой привлекательности, несуразно смотрелся приоткрытый рот, словно готовый загоготать в ответ на какую-то шутку, а шутки все не было и не было.

– «Пожертвования на восстановление храма», – громко прочитала Лидка и посмотрела на продавщицу. – Валентина! Ты зачем его сюда поставила?

– Я, что ли? – огрызнулась рыжая с медным отливом Валентина. – Из торга привезли, сказали, чтобы стоял.

– Жертвуй теперь! – наконец-то загоготала все та же покупательница.

– Вот еще! – заворчала Лидка. – Нет у меня денег на храм подавать. Ты, Зоя, меня богаче, ты туда и клади.

– А мне на что? – насмешливо спросила Зоя. – Собирали бы на свой, я, может, и дала бы. Глядишь, Господь и нас полюбил бы… А так – что-то где-то, то ли на храм, то ли кому-то на жизнь. Как узнаешь?

– На свой… Полно городить-то! Свой! От него фундамент один и остался. На кой черт его восстанавливать? Прожили без него и не вспоминали. И не дала бы ты на свой, – уверенно заявила Лидка. – У тебя рубля занять не выпросишь, а то она дарить расщедрится!

– Правильно, – Зоя перестала улыбаться. – Ты не занимай. Уживайся на свои. У меня кур-гусей полон двор, кормить нужно. Дочери помочь тоже нужно. Самой на лекарства, сердце лечить. Я десять лет на инвалидности. Лекарства, знаешь, сколько теперь стоят? Откуда тебе знать, ты вон какая здоровая!

– Лида! – окликнула продавщица, прерывая назревающую ссору. – Тебе чего свешать?

Лидка подошла к весам.

– Давай два батона. Черствого, для цыплят, не осталось? Тоже два. Палку колбасы. Очень дорогую не вешай!

– Лида! Тебе Тося что кричала? Слышно было, да слов не разобрать, – спросила другая покупательница, щупленькая, с мелкими морщинами у губ, со съехавшими на кончик тонкого носа очками, в черном пальто с цигейковым воротником, в кроличьей, словно пожеванной, шапке и в войлочных, на молнии, ботинках, из которых виднелись пестрые вязаные носки, натянутые на серые, в одном месте зашитые через край, рейтузы.

– А то ты не знаешь! – буркнула Лидка. – Все ищет, кто бы что бы за нее сделал. Заставляла лед у колонки сбить.

– Ну и сбей!

– Горазды все поучать! – насупилась Лидка. – Вы, Татьяна, с ней подруги. Пойдешь сейчас мимо, зайди, возьми лом да помаши.

– Я и лома-то не подниму, – улыбнулась Татьяна, и ее морщины перебежали от губ на краешки черных живых глаз. – Раньше, пока Сергей жив был, он тяжелую работу по дому делал. А теперь, без него, все рушится.

– У одной рушится, другая на инвалидности, у третьей рука не рука! А где Тамарка? Ей сказать.

– Тамарку не ищите! – отозвалась из-за прилавка Валентина. – Она перед обедом заходила, вина взяла. До вечера теперь не добудитесь.

– Ты с Тоськой поосторожнее, – опять заговорила с Лидкой Зоя. – Обозлишь ее, а она колдунья. Порчу наведет.

Лидка промолчала, словно не услышала, зато нахмурилась Татьяна:

– Болтать-то!

– Мне ли не знать, я с ней бок о бок живу! Девчонка моя у нее под кухонным окном две гряды лука посадила, так весь лук погнил. Отчего, спрашивается?

– Наколдовала! – засмеялась Татьяна.

– Наколдовала! – обиделась Зоя. Уголки рта у нее опустились, и она стала похожа на сказочную говорящую рыбу, которой не поверили, будто бы она производит крестьянок в столбовые дворянки, а вместо этого понесли жарить.

– Пойду я, – сказала Лидка. – Некогда мне с вами лясы точить. Сейчас по телевизору новая серия начнется.

Бабка Тося сидела у окна в старых подшитых валенках и следила, что делается перед магазином. Увидев выходящую Лидку, торопясь, влезла в полушубок, отказанный ей кем-то из дачников за ненадобностью, накинула шаль и заспешила во двор за ледорубом. Опираясь на него, как на костыль, пошаркала на улицу к колонке. За ней увязалась черная, в белых ботиночках, кошка Мурка.

Лидка молча прошла мимо, даже не посмотрев в ее сторону.

– Одну колбасу и жрет, – пояснила Тося кошке, углядев в Лидкиной сумке край «Докторской». – Обед сварить себе лень. Что за баба!

Лидка вошла в дом и сейчас же вышла обратно с топором в руке. Возмущенно сопя, подошла к колонке.

– Пусти-ка!

Она несколько раз с размаху ударила лезвием по ледяной шишке. Куски льда со звоном полетели в разные стороны.

– На вот! Можешь ставить свои ведра. Теперь не покатятся.

– Спасибо тебе! Зайди хоть, пирогом угощу!

– Вечером зайду.

Лидка ушла, а Тося присела на лавочку, которую она просила врыть у колонки еще мужа, чтобы бабы, ожидавшие очереди за водой, не стояли бы, утомляясь, без дела, а, наоборот, отдохнули бы на лавочке. Мороз не кусал, ветер едва шевелил голые ветки берез, оделась она тепло, можно и подышать на улице. Скоро начнет смеркаться, насидишься в доме при лампочке.

Увидев Тосю, к ней с дороги сошла идущая из магазина Татьяна.

– Чего сидишь?

– Гуляю. Садись и ты посиди.

– Холодно. Я пальто накинула только до магазина добежать.

Татьяна посмотрела на колонку.

– Кто лед-то сбил? Сама?

– Лидка.

– Это я ей сказала. Она было жаловаться на тебя стала, что заставляешь, а я ее пристыдила.

– Ленивая она. Как у нее куры еще не перемёрли от такого ухода? Ни по хозяйству, ни за собой не смотрит. Летом по улице куда идет, фартука сального не снимет. Вернется к себе, сядет у телевизора и сидит, пока показывает. Потом дрыхнет до обеда.

– Отсыпается теперь. Прежде, в доярках, не разоспишься.

– То я не знаю! Боле нее на ферме. Нам доильных аппаратов не давали, все стадо руками выдаивали. Вон пальцы какие стали. Крючки, а не пальцы. Мы с Надюшкой Арсеновой в ударницах ходили. Такие вот дуры были, здоровья своего не берегли. Верили, что государство в старости о нас позаботится. Давно я ее не видела. Она, Татьяна, от тебя близко. Из дома-то хотя выходит?

– Редко. До скамейки у забора еле-еле дойдет, посидит, и обратно. Зимой не выходит. Плохая.

– Она мне ровесница. Я-то еще ничего.

– Тося! Что это Люба тебя колдуньей называет? Будто лук ты ей сгноила?

– Балаболка! Не знаешь ее, что ли? Она и в девках была балаболкой. Язык чесать, а от работы бежать. Учиться в техникум ради того только и поехала, чтобы, как мы, не работать. Агрономша, а лук сажать не научилась. Под лук гряду высокую роют, и на открытом месте, чтобы ветерком продувало. А она дочери сказала натыкать в болотину. По сторонам дворы, позади забор с крапивой. Сгниет, когда земля все лето холодная и сырая. Наколдовали ей! Только бы нести!

– Так и я ее на смех подняла.

– Правильно сделала. Заходи вечерком, я пирогов напекла.

– С чем пироги-то? – Лидка, не разуваясь, ввалилась к Тосе на кухню.

– С капустой, с яйцами. Зимой с чем тебе еще?

– Чаю дай! Сухомяткой не прожуешь.

– Вон на шестке возьми.

Лидка взяла старый, со щербиной на носике, заварной чайничек и открыла крышку.

– Чего свежего не заварила?

– Этот свежий, утрешний.

– Воняет, словно неделю стоял.

Тося сняла с полки жестяную банку и со стуком поставила на стол рядом с накрытым полотенцем блюдом с пирогами.

– На вот! Завари другого! – сказала она сердито.

Лидка пошла на улицу. Поболтав, выплеснула содержимое заварного чайничка на снег. Вернулась, ополоснула чайничек водой, сыпанула в него на глазок из банки, залила кипятком. Подождала, опять открыла крышку и понюхала.

– Тоже навоз. Но хотя бы свежий. Ты где такой чай покупаешь? Или у тебя с советской власти запас азербайджанского?

Тося хмыкнула.

– Запивай сырой водой, коли не так.

– Сахара-то дашь?

– Бери! Что я, прячу? Сахарница перед тобой!

Лидка положила три, верхом, ложки в стакан, налила до черноты заварки, разбавила кипятком, размешала.

– С сахарком другое дело. Проскочит.

Она выбрала в блюде пирог побольше и порумянее, отхватила от него треть и принялась мычать с набитым ртом.

– Хорошо ты печешь. Получается у тебя. У меня вот не получается.

– Не делать, так откуда получится, – в сердцах ответила Тося.

– Э-э-э! – заржала Лидка. – Честно, пробовала печь. При матери еще. Сестра тоже, кажись, еще замужем не была.

– Ага! Сорок лет назад ты пробовала.

– Э-э-э! – опять заржала Лидка и ухватила другой пирог.

– Можно к вам? – на пороге стояла Татьяна с двумя небольшими пакетами в руке. – Конфет тебе, Тося, захватила к чаю и костей для Сурка. Что-то его не видно?

– Спасибо! Заходи! Бегает где-то с собаками. Положи ему в миску. Ночевать придет, погрызет.

Татьяна принялась стаскивать ботинки.

– Не разувайся! – замахала Тося руками.

– У тебя вроде чисто.

– Какое чисто! Второй день не мела. Я хотя с утра и топила, но по ногам все одно дует. Так что не разувайся.

Лидка, увидев, что пришла Татьяна, ухватила очередной пирог, а еще один положила рядом.

– Где блины, там и мы, – пошутила на нее Татьяна.

– А ты что, не на блины пришла? – не осталась в долгу Лидка.

– Отведаю, почему. Но больше поговорить зашла.

– Вот и говори. А я поем.

– Давайте в комнату за стол! – предложила Тося. – Тут стало не повернуться.

– Давно бы, – заворчала Лидка, прижала к груди блюдо с пирогами, взяла недопитый стакан и направилась в единственную комнату дома к круглому, пятидесятых годов, накрытому выцветшей клеенкой столу. Татьяна подхватила сахарницу и чайные ложки. Тося понесла заварку и электрический чайник.

В комнате Лидка поставила такой же старый, как и стол, стул напротив телевизора, уселась на него и скомандовала:

– Тося! Включай кино глядеть!

– Он не кажет, – схитрила Тося, понимая, что с включенным телевизором никаких посиделок не получится.

– Позови Сашку Михайлова, он в этом смыслит, – научила Лидка и перетащила стул к столу.

– Увижу, скажу, – согласилась Тося.

Татьяна высыпала конфеты из пакета на столешницу.

– Попробуйте!

Лидка сейчас же сгребла горсть и подвинула к своему стакану.

– Со сливой на обертке. Кисленькие. Я такие люблю.

– Ты в гостях все любишь, – не удержалась Тося.

– Э-э-э! – заколыхалась телом Лидка.

У дома послышались шаги, кто-то застучал по деревянным ступеням сапогами, хлопнул входной дверью.

– Тося! Дома ли?

– Вот и Тамара явилась! – засмеялась Татьяна, узнав по хрипловатому голосу пропавшую с обеда односельчанку.

– Не запылилась! – хмыкнула Лидка.

– Дома! Дома! Заходи! – откликнулась Тося. – Снег веником оббей!

В комнату вошла среднего роста, широкая в бедрах, краснолицая старуха. Розовый шерстяной берет сбит на ухо, под беретом жидкие седые кудри. Старая телогрейка застегнута наспех, на две пуговицы. К замызганной расклешенной юбке прилип куриный пух. Ободранные на мысах, со стоптанными каблуками сапоги обуты на голые, в сосудистых узлах ноги.

– Томка! Сдурела! – охнула Тося. – По морозу с голыми ногами!

– Что тут до тебя? Минута, – прохрипела Тамара и пошутила. – Не на свидание, чай.

– Свиданий тебе мало! – захохотала Лидка. – Годов до шестидесяти мужиков к себе таскала?

– А ты не завидуй, – отмахнулась Тамара. – Вас тут, гляжу, вся честная компания. У Тоси как медом намазано, все к ней тянутся.

– Вся, вся, – опять заворчала Лидка. – Только тебя не хватало.

– Что ты злая какая? – Тамара посмотрела на Лидку, как смотрят на жужжащую муху.

– С чего мне доброй быть? Чему радоваться? Ты, поди, не на меня любоваться пришла, а за бутылкой?

– Как ты догадалась? Тось! Я к тебе. Дай! У тебя есть, я знаю. Утром куплю, отдам.

– У меня для дела. Колька Баклан обещал мешок комбикорма нагрести в хранилище.

– У тебя не последняя.