Алексей Курганов. ЛОЖКИН


«Село, значит, наше – Радово, Дворов, почитай, два ста. Тому, кто его оглядывал, Приятственны наши места. Богаты мы лесом и водью, Есть пастбища, есть поля. И по всему угодью Рассажены тополя…»

(Из поэмы «Анна Снегина» Сергея Есениа)



Иван Степанович Ложкин не без труда поднялся по косогору, отдышался, после чего обернулся (река в это предзакатное время была особенно хороша) и, перейдя вымощенную модной цветной плиткой небольшую площадь, остановился перед Домом Поэта. Иван Степанович был крепок телом, волосат головой, несколько одутловат лицом, возрасту был сорока восьми лет и работал пескоструйщиком на цементном заводе, бывшем имени Бонч-Бруевича, а сегодня безымянном, потому что некогда известный большевик не соответствовал современным политическим и экономическим требованиям. Совершенно рабочая, откровенно мужественная и прозаическая до отупения профессия (попробуй-ка каждую смену, с восьми до трех, постой по самые яйца в цементной пыли и с респиратором на запотевшей морде!) тем не менее, не убила в Иване Степановиче творческих позывов: он недурно рисовал, искренне любил народную музыку и баловался рифмоплетством. Именно творческие позывы и подвигали его порой на неожиданные, казавшиеся окружающим совершенно экстравагантными поступки. Хотя что такое экстравагантность? Понятие весьма относительное. Что экстравагантного было, например, в том, что сегодня он проснулся еще затемно, тщательно побрился, побрызгался одеколоном «Шарите» (сто пятьдесят рублей флакон), причесался, надел праздничный костюм – и на шестичасовом автобусе поехал сюда, в село, к Поэту? Ведь ходят же мучимые похмельем люди по ночам в круглосуточную пивную, и ничем экстравагантным и даже демонстративным это не считается даже в приличных человеческих кругах, не говоря уже об алкашеских. Обычная жажда неудачно алкоголизировавшегося накануне организма, только и всего.

Страсть к сочинению рифмованных строк захлестнула Ивана Степановича три года назад, захлестнула неожиданно, как-то сразу, и от этой неожиданности повергла его в растерянность, смущение и даже какую-то боязнь. Впрочем, такие чувства весьма характерны для изначально творческих натур, обнаруживших тягу к творчеству уже во взрослом возрасте. Именно тогда, три года назад, Иван Степанович за пару недель все с тем же торопливым и каким-то отчаянным испугом написал сразу штук сорок стихотворений. Как раз очень вовремя подоспела премия за полугодие, и он, набравшись храбрости (вот чудак!), пошел в местную типографию, сделал заказ – и уже через месяц держал в руках довольно симпатичную, в коленкоровом переплете книжечку, на обложке которой были написаны его имя и фамилия, а чуть ниже – название: «Печальная страна». Почему печальная и почему страна, он и сам не мог объяснить, но именно это название сразу пришло ему на ум. А что? Нормально. Печальная так печальная. Страна так страна. Никакой пошлости, никакой вычурности, но с намеком на глобальность, масштабность – и одновременно романтическую таинственность и даже легкое, ни к чему не обязывающее литературное кокетство. Да, хорошее название! Молодец! Сообразил, как озаглавить свой поэтический дебют!

Впрочем, не стоит обольщаться совершеннейшей положительностью Ивана Степановича! Немало таилось в нем и отрицательного. К примеру, временами он становился невыносимо ехиден, а свой капризностью порой превосходил перезревающую в половом отношении девицу, которую упорно игнорируют кобелирующие женихи. Трудно сказать, к каким качествам отнести его равнодушие к алкоголю, поскольку давно доказано, что алкоголь в умеренных дозах приносит несомненную пользу в первую очередь для нервной системы и возбуждения аппетита. Зато Иван Степанович питал необъяснимую слабость к кефиру и вареной кукурузе, а вообще в гастрономическом отношении был человеком удивительно покладистым и совершенно неприхотливым.

Что же касается отношений с женщинами, то здесь все было одновременно и просто, и сложно. В ранней юности он скоропалительно женился, но, узнав, что супруга изменяет ему с соседом-парикмахером, моментально развелся. Странно, но никакой душевной боли от развода он не испытал, наоборот – даже почувствовал какое-то радостное облегчение, из чего сделал вывод: семейная жизнь – не для него. При этом Иван Степанович не был убежденным женоненавистником и женщины в его жизни периодически появлялись, но, конечно, не для исполнения священного гражданского долга, а исключительно в виде физиологических утех. Вот и сейчас он периодически встречался с некой Кланей, женщиной положительной во всех отношениях, однако не настолько положительной, чтобы идти с ней под венец. Кланя работала буфетчицей в привокзальном буфете, периодически кормила Ивана Сергеевича великолепными беляшами, подносила «соточку» и была совершенно убеждена, что лучше нее Ивану Степановичу не найти ни за что и никогда. Наивная Кланя! А зачем искать-то, если совершенно не хочется, и чего просить, если само дается!

Так что если суммировать все стороны ивансергеичева характера, то смело можно сказать о нем как о натуре многогранной, одухотворенной, несомненно творческой, иногда увлекающейся, иногда неожиданной, иногда даже вздорной, но никогда не опасной. И на том, как говорится, спасибо. И такие индивидуумы имеют полное право на существование, тем более что таковых среди нашего населения – подавляющее большинство.

Обойдя Дом Поэта вокруг, Иван Степанович задумчиво поглядел на сарай, в котором Поэт уединялся, чтобы творить свои гениально-бессмертные строки, осторожно‑недоверчиво, словно для того, чтобы убедиться в их настоящести, потом потрогал кусты бузины, бестолково разросшейся вдоль деревянного штакетника. Затем он вышел на другую сторону улицы и почти нос к носу столкнулся с неким низкорослым старичком. Судя по багровой физиономии, сизым прожилкам на бугристом носе, заискивающему взгляду, а также мятым брюкам и стоптанным ботинкам, тот был большим любителем выпить, а поскольку с собственной наличностью у таких субъектов всегда бывают большие проблемы – выпить за чужой счет.

– Из города? – состроив веселую улыбку, поинтересовался старичок.

Иван Степанович кивнул.

– Да, ездиют, ездиют… – и старичок почему-то обиженно поджал бескровные губы. – У вас ливерушка не подорожала? – задал он очередной вопрос.

Иван Степанович подумал и пожал плечами: вроде нет. Как стоила сто двадцать за килограмм, так и…

– А у нас подорожала, – сказал его неожиданный собеседник. – На целых двадцать рублей. А у меня пензия – восемь с копейками! – выкрикнул он с похмельным надрывом. – Собаки! Скоты! Педоразы помойные!

– Кто? – не понял Иван Степанович.

– Все! – с надрывом выкрикнул старичок в пространство и промокнул глаза не первой свежести платочком. – Чиво? – подмигнул он неожиданно. – Из этих, что ль? – И повел головой в сторону Дома Поэта.

– Из каких? – растерялся Иван Степанович. Временами он был, чего греха таить, туповат. Что есть, то есть.

– Известно каких! – и старичок весело засмеялся. – Из писателев, каких!

– Кто? Я? Нет! – вскричал Иван Степанович и, поскольку скрывать своих чувств не умел совершенно, неожиданно покраснел.

– И-и-и-и! – тоненько заверещал неожиданный собеседник и, интимно подмигнув, запанибратски погрозил ему корявым и совершенно игрушечным пальчиком. Дескать, знаю я вас, пиитов недогребанных! Все стро́чите, стро́чите, бумагу мараете, гонорарии лопатой загребаете! А тут с