Баадур Чхатарашвили. MODERATO CANTABILE: УМЕРЕННО И ПЕВУЧЕ

Юмол пребывает в своем небесном доме

на золотом престоле,

откуда ему видны все дела людские…

Мифология меря


Стол был накрыт, и вино играло,

и светловолоса была хозяйка…

Йейтс


При благосклонном молчании луны…

Вергилий



…А как доподлинно известно, под безмятежным отсветом златорогой спутницы ночной ничто не ново, ибо история, которую я нынче расскажу, как будто бы перенесена из солнечной Тосканы на сумеречный русский Север с разрывом временным в шесть сотен лет: «Декамерон» бессмертен, дамы и господа!



1. Место


От вепсов, от Мальгоры, по лесам, меж болот сбегают к Волге две резвые речушки – Раса и Умора.

Там, где сосны и ели, там, где еще можно набрести в чащобе на затаившиеся от беспощадного топора дровосека шершавые дубы, там Умора кольцом оборачивается кругом густого ольховника, а у озера, что жадно выпивает струи Расы, стоит городок: уцелевший через лихолетье набегов прежний кремль, да с былых достатков – добротный лабаз. Рядышком бывшая гимназия: колоннада, резной фриз – при последнем императоре наследник именитых мануфактурщиков расстарался. Чуть поодаль сама – скончавшаяся в перестройку – мануфактура. Окрест – сбегающие к озерной глади ряды вросших в землю избушек, за ними – привокзальная площадь с непросыхающей и незамерзающей даже в самые лютые морозы зловонной лужей. Сразу за шпалами разбросаны по кочковатой пустоши тронутые коростой пятиэтажки. А дальше уже и край болота, и над подступившими к самым стенам зыбкими топями порченым зубом – шаткий под порывами верховой заверти, ощетинившийся дымниками времянок короб малосемейки.



2. Время


В этом обиталище я и взял внаем келью, когда с болота потянуло последней влагой, сгинула мошкара и пропахший прелью и осенним грибом, еще вчера полный шумной жизни лес затих в предчувствии скорого снега. Пришли звонкие черные ночи; ночи, когда смущенные безлуньем воют в тоске собаки и зеленым светляком мерцает в подлеске недобрый волчий глаз. Горожане, прибрав в тепло дары скудных дачных наделов, готовились зимовать. Детишки с пустыря перебрались в парадные, в темные коридоры коммуналок.

За день до Покрова прилетела с Волги белогривая крутелица, студеная, злая – сразу промерзли худые стены, ногам стало больно ступать по простывшему, хрусткому полу.



3. Быт


Отошли те времена, когда работяги приносили с промысла живые деньги: теперь мужики табунами валили в присутствие, садились на пособие. Бабы шли в челночницы – кормить домочадцев. Исчезли привычные ряженка и кефир, приноравливались к буржуйскому йогурту. Хлеб взамен буханок стали выпекать безвкусными батонами. Поплохела водка. Упали в цене гробы – спрос сделался большой, оттого и подешевели.



4. Кров


В малосемейке коридоры в пятьдесят шагов, десять рядов один над другим. Лифт давно умер, по ступеням весь день нескончаемый людской поток: вверх – строго по стеночке, вниз – вдоль разбитых перил. В коридорах глядят друг на друга обтянутые траурным дерматином хлипкие двери, и еле различимые в потемках дети, неслышно переступая валяной обувкой, затевают безмолвные игры. Тепла не хватает, и тогда в ночи обитатели согреваются короткими объятиями, и сквозь бетон стен и потолков проникает из ячейки в ячейку жалобный плач кроватных пружин.



5. Соседи


Таких, с которыми я состоял в приязненных отношениях, насчитывалось две пары, проживавшие: первая (более зрелых лет) – дверь в дверь со мной, вторая (только-только оперившиеся желторотики) – в следующей за моей, покорной всем ветрам угловой клетушке.

Фронтальные: она – из тех пышнотелых, нахально-красивых, за которыми нужен строгий догляд; он – гладкий, щекастый, с безусым ликом скопца, за фотографическое сходство с убиенным флавианцами императором-обжорой окрещенный мною Вителлием (не обижался). Несмотря на царящую разруху, бездетная пара отнюдь не бедствовала: толстяк, бывший снабженец почившей мануфактуры, проторил дорожку в польский город Лодзь, на видавшем виды жигуленке тягал от пшеков мебель – тысяча шестьсот верст по разбитым дорогам, через бандитские блокпосты, через беспределивших гаишников. На одноосном прицепе доставлял за раз диванную тройку либо кухонный гарнитур. С оттепели и до первого снега успевал сделать пять-шесть ездок, после каждой неделю‑другую поправлял утомленный дорожными страстями рассудок и вновь катил: Смоленск – Барановичи – Брест… Обстановку с руками отрывали уже точечно проклюнувшиеся в городе новые русские. Хоть накладные расходы от раза к разу умножались, но к холодам у супругов собирался приличный, суливший сытую зимовку прибыток…

Угловые: она – анемичная, страдавшая н ескончаемой ангиной, мигренями и бессонницей, оттого склонная к истерическим припадкам; он – смазливый, увертливый, с гибкими в запястьях ручонками, убегающим от собеседника взглядом, общительный до назойливости. Знал с полдюжины умных слов, кропал стишки разной степени неумелости и при каждом удобном случае декламировал убогие эти вирши, вгоняя в тоску подневольных слушателей. Мученики терпели надругательство из низкопоклонства, ибо Кобелек (опять же моими стараниями приставшее погоняло) в силу служебного положения – а трудился он экспедитором угнездившегося в области регионального отростка торговавшей горячительными напитками столичной конторы – был приближен к властям и водил дружбу с главарями смотрящей за городом бандитской ватаги.

Ушлый малец, экспедируя напитки от своей шарашки, параллельно приторговывал копеечной водкой сомнительного происхождения – спрос был бешеный, отпускал он поллитровку по цене хлебного батона, одна незадача – воспротивились подобной коммерции монополизировавшие реализацию общедоступного алкоголя будочники армяне, пообещали гаеру за обвал цены на паленку суровую расправу.

Однако сосед оказался не лыком шит: на микрорайон заявились крышевавшие городскую торговлю Дрон и Котеля, побили будочников до членовредительства, вдребезги разнесли пару ларьков и выставили ультиматум: дотемна торгуют своим бухлом, после и до утра тем, что будут получать от Кобелька и по назначенной им цене, имея с продаж десятипроцентный навар.