Борис Артемов. БАШ НА БАШ


Когда он окончательно разуверился в эффективности предшествующей договоренности с Богом, то растерялся. И даже заплакал. Прямо в дёнерной «Дамаск», на глазах у низкорослых фиолетово-смуглых индусов, которых тамошнее экваториальное солнце, безжалостное, совсем не похожее на местное, изжарило едва не до черноты. Эта шумная компания иностранных студентов у стойки неподалеку запивала луково-пряный люля-кебаб кока-колой. Чтобы его столь явное огорчение не стало предметом пересудов и нездорового интереса, он сделал вид, что в заказанной турецкой лепешке с мясом курицы слишком много горчицы. Думаете – это было просто? Тем более что всем известно – в соус для турецкой лепёшки кладут лишь кетчуп, сметану, густой чесночный йогурт, специи и никакой горчицы.

Но индусы оказались либо очень деликатными, либо очень невнимательными – они невозмутимо продолжали пить и жевать. Лишь неаккуратно сплевывали мясные кусочки, когда весело смеялись над своими непонятными индийскими шутками и похлопывали друг друга по плечам фиолетово-сизыми, почему-то слегка искрящимися в вечернем полумраке, сухонькими ладошками. Поэтому он совершенно незаметно для всех окружающих вытер салфеткой слезы, ею же смахнул крошки и следы от кетчупа вокруг рта и стал решать, как жить дальше. Можно было просто сделать вид, что ничего не произошло. Или признать, как и тот всесильный, что всегда прячется за облаками, его случай безнадёжным. Но он решил воспользоваться последним шансом и обратиться за помощью к... тому, чьё имя в приличном обществе произносить не принято.

Только люди несведущие полагают, что ударить по рукам с тем самым, чьё имя под запретом, – плевое дело. Бюрократии и проволочек в этом занятии не меньше, чем при получении государственной субсидии на оплату коммунальных платежей. Надо уже с вечера записаться в длинные списки, которые составляют общественные активисты у дверей районного отделения соответствующей канцелярии. Всю ночь не спать, оберегая небрежно выведенное чёрным маркером на тыльной стороне ладони заветное трехзначное число. А с раннего утра расталкивать набежавшую без очереди толпу у ещё наглухо закрытых дверей офиса. Только для того, чтобы попасть вовнутрь, к неработающему эскалатору, ведущему куда-то вниз, и пробиться через турникет мимо поигрывающих дубинками мрачных бойцов военизированной охраны в тесный холл, к автомату, который выдает билетик с номером. Потом несколько часов кряду ждать в медленно продвигающейся потной очереди, переминаться с ноги на ногу или упираться плечом в стену длинного и неопрятного коридора, которая, как обычно и бывает у стен в таких коридорах, окрашена толи грязно-зеленым и серым, толи черным. Стоять придётся долго. В лучшем случае, за все время ожидания лишь на десяток минут удастся примоститься на краешек неудобного пластикового стульчика с подламывающимися ножками. Как раз перед тем, как кто-нибудь, как правило, сидящий на таком же стульчике далеко позади, не потребует немедленно уступить место одной из удивительно многочисленных здесь беременных женщин, жертвенно несущих к цели шарообразные животы, падающих в обморок старух или истеричных мамочек с хныкающими детьми на руках. А когда ты, наконец, вежливо постучишь в едва приоткрытую тяжёлую дверную створку, что обшита черненой медью и украшена эмалевой, черной с белым, табличкой: «Ответственный Секретарь» и неуклюже попытаешься протиснуться в кабинет, в нем, совершенно неожиданно, тебя встретит неудержимо режущий глаза пряный запах карри, лука, горчицы и давешнего люля-кебаба.

В кабинете кто-то есть. Но кто – понять невозможно. Так же, как и внимательно разглядеть хозяина, фиолетово-сизого, едва различимого, сидящего за огромным черным столом, на который этот кто-то беспорядочно вывалил гору устаревших картонных канцелярских папок-дел с веревочными завязками, безобразно распухших от собранных в них документов. За спиной сидящего – окно с черными же бархатными шторами и кроваво-красным мрачным закатом, мешающее увидеть что-либо, кроме теряющегося в полумраке кабинета силуэта. Этот кто-то, словно безуспешно молодящаяся, впавшая в маразм провинциальная прима, забывшая посредине любовной сцены текст пьесы, держит паузу до бесконечности, которая, в конце концов, становится неприличной, а затем начинает суетливо перебирать канцелярские папки, потирая время от времени сухонькие искрящиеся ладошки и гаденько бесполо подхихикивая:

– Мы на рынке услуг не первый день. Не извольте сомневаться в результате. И документик соответствующий найдем, и дело мигом порешаем! – этот кто-то небрежно потрошит на стол содержимое папки с именем визитёра на обложке и бегло, скользя по диагонали рукописных и печатных текстов взглядом, перебирает подшитые друг к другу или просто небрежно скрепленные то ржавыми, то блестящими скрепками желтые от времени странички. – Так. Что у нас!? Развод. Непрошедшая страсть. Ревность. Тоска. Депрессия. Плевое дело, одним словом. Это – мы быстро. Это для нас – семечки. Вы нам – будущее, мы вам – прошлое! Баш на баш. Вот только сперва договорчик составим. Честь по чести, по всем правилам. Небось, не всякие там…порхающие – солидная устоявшаяся структура.

– На крови что-ли клясться?

– Типун вам на язык, простите за моветон! Откуда эти глупости!? Много лет уже не практикуем. Да и раньше… исключительно редко, в особых, так сказать, случаях. Теперь всё на устной договоренности и безусловном взаимном доверии. От вас в данный момент лишь предварительное принципиальное согласие и сразу же начинаем обсуждать детали.

– Я согласен.

– Прекрасно! И премного благодарен за обращение к нашим специалистам! – этот кто-то достает из ящика стола лист пергамента, древние бухгалтерские счеты и начинает что-то подсчитывать, щёлкать костяшками, передвигать их слева направо и яростно черкать давно вышедшим из моды вечным пером по пергаментному бланку договора. – Я так понимаю, что ради сомнительного прошлого от неизведанного душой и телом грядущего отказаться желаете. От открытой и драгоценной, в некотором роде, перспективы?

– Какая же перспектива в одинокой старости?

– Не скажите. Ещё не факт, что она будет одинокой. Да и, поверьте опыту, – когда есть ясное осознание неизбежности одиночества, вместе с оным приходит умиротворение. Всё, согласитесь, лучше – нежели судорожное, беспорядочное и практически животное в своей низменной бездуховности шараханье от заблуждения к заблуждению. Или того хуже – иллюзорное единение в слиянии с изначально антагонистически-чуждым! – этот кто-то вновь бесполо хихикнул и посучил, словно подыскивая подходящие слова, искрящимися ладошками. – Как говорится: если в браке ощущаешь себя менее счастливым, чем до него, значит брак – дисфункционален. Да-с! – и с трескучим росчерком поставил в нижней части пергамента витиеватую подпись, аккуратно промокнув чернила массивным эбенового дерева пресс-папье:

– Гальванизировать любой труп, однозначно, возможно. Проще простого. Сделаем! При, разумеется, вашем посильном вкладе и участии. Но вот – стоит ли!? Может сии экзерсисы вашей барышне уже и недосуг вовсе!? –хозяин кабинета, словно сомневаясь, взвесил в руках составленный текст договора и, заискрив, перебросил его из одной ладони в другую. – Впрочем, любое оплаченное требование клиента – закон! – и протянул, не глядя, ожидаемо пахнувший горчицей пергаментный лист: Подписывайте! Хотите брак, будет вам брак!..

А затем проводил посетителя до тускло поблескивающей входной двери с манерными, совершенно неискренними высокопарными уверениями в произведенном неизгладимом впечатлении и высочайшем уважении. И ещё с печальным, полным сочувствия взглядом. Впрочем, вполне возможно, что этот кто-то, источающий аромат лука и горчицы, так и не сходил со своего места, не поднимался из-за стола, а за его сочувственный взгляд визитёр принял свое отражение в полированной черноте меди…

…Сначала он услышал её легкие шаги на лестнице. Затем – короткий звонок в дверь. В прошлой, бесконечно давно забытой жизни, каждый раз к вечеру, когда он ожидал ее возвращения с работы, у него привычно начинала кружиться голова, сбивался и рос ишемический ком за грудиной, сжимала душащая боль, которая ширилась, поднималась к горлу, срывала дыхание, царапала левую ключицу, предплечье и лопатку. В той жизни он совал под язык очередную таблетку нитроглицерина и шел открывать двери, почему-то, уже зная, что она обязательно скажет, что так дальше продолжаться не может, что она устала, что очень долго думала, что решение далось ей нелегко и что она подает на развод. Теперь боли не было. Теперь ему казалось – он знает все, что она сейчас скажет, и знает, как вести себя дальше. И может быть, на этот раз он сумеет все изменить к лучшему. По-крайней мере, должен попытаться. Он заплатил за это будущим, в котором, наверняка, было бы комфортнее и удобнее, но в котором не было бы её! А ведь у него с ней не всегда всё было плохо. У них было потрясающе красивое прошлое. И он уже, кажется, вернулся в него. Вместе с ней. Навсегда. Это того стоило!

...Если бы только не внезапно возникшее и стремительно нарастающее чувство тревоги. И ещё заполнившие квартиру с её приходом густые и пряные ароматы горчицы и лука, которые она в прошлой жизни терпеть не могла…


7 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

Все года, и века, и эпохи подряд Все стремится к теплу от морозов и вьюг. Почему ж эти птицы на север летят, Если птицам положено только на юг? В. Высоцкий Обаяние южного города Павла не обрадовало. О

Любопытные лучики сентябрьского солнца заглядывают через окна в учебную комнату. Отразившись в стальной поверхности манипуляционных столов, рассыпаются на тысячи желтых искорок, слепят глаза. За белым

ЧЁРНАЯ ДЫРА Когда микроскопическая чёрная дыра, созданная искусственно в орденоносном институте имени Ленина, втянула в себя всех учёных и лаборантов, наступил хаос. Мало-помалу уходили в неизведанное