ВИКТОРИЯ СМАГИНА

Банальное


Смотри, простак, заезженный спектакль –

зевает труппа, зрители замшели.

Герой Ионеско, впаянный в пентакль,

теряет смысл и дышит еле-еле,

не видя сути пыльных мелочей,

житейских игр, оплаченных эмоций.

Здесь каждый в одиночестве – ничей,

И каждый в клоунаде не смеется.


Нам личные строчат чистовики

осенними чернилами и жаждой

скупой весны.

Лист рвется из руки,

Цыплячье-желт,

беспомощно бумажен,

когда летит, исписанный на треть,

оборванный строкой с глаголом «были».

Румийский или клинопись? Гореть

всем голосам, сулящим «или-или».


Сквозь пальцы утекает горький сон,

настоянный на вечности сюжета.


Остужен, тонок, звонок, невесом

осенний выдох послесловьем лета.


Речное


Сквозь шум миров течет река времен.

Мутна вода, быстрины, перекаты.

И в каждой капле – отзвуки имен,

блиставших медью, камедью, булатом,


срывавшихся с миндально-сладких уст

колоратурным, ангельским сопрано,

летевших без забот в терновый куст

чтоб петь рассвету, несмотря на раны,


томящихся среди уснувших строк

забытых раритетных фолиантов,

осевших пылью брошенных дорог,

застывших камнем древних целакантов,


упавших геном зарева в зрачки,

ушедших пульсом в сломанном дисплее…


Сквозь отраженья, в капельках реки

твою одну я различить сумею,

по имени чуть слышно позову…


Белое


А за окном таятся кипенные снега.

В каждой снежинке – ангел, холоден, шестикрыл.

Из заоконных будней в белый мороз сбегать,

Чтоб Гулливером кануть в нетях январских сил.


Свет атакован снегом. Не разглядеть руки.

Не достучаться в небо. Где оно и кому

Белый подстрочник пишут ангелы-мотыльки,