Владислав Кураш. Волк

Всегда говори то, что думаешь, и делай то,

что тебе кажется правильным, – это твоя

жизнь, и никто лучше тебя ее не проживет.

Жан Рено

Всю зиму 2016 года я провел в Низких Бескидах. Туда после операции меня отвез Дамьян. Я был слаб и нуждался в уходе. В Гливице оставаться было небезопасно. Меня повсюду искали. Единственным спокойным местом в Силезии были горы. Там у Дамьяна жил дед, старик Збышек. Он жил отшельником недалеко от Бельско-Бяла, на Козьей горе, в глухом уединенном месте.

Во время Второй мировой войны Збышек служил в армии Андерса, командовал санитарной ротой. С 1944 года в составе 2-го Польского корпуса, подчинявшегося командованию 8-й британской армии, воевал на итальянском фронте. Отличился при взятии Монте-Кассино и во время прорыва «линии Густава». За это был награжден Крестом Монте‑Кассино и Итальянской звездой. Участвовал в освобождении Рима, в сражении за Анкону, во взятии Болоньи. После победы демобилизовался и какое-то время работал lekarzem medycynym ratunkowej в Варшаве. Потом уехал к себе на родину, в Силезию, и поселился на Козьей горе, где и прожил всю жизнь, до самой старости.

Збышек в свои девяносто был не по годам силен и крепок. Держал небольшое хозяйство: коня, несколько коз. Сажал огородик возле дома, занимался охотой, сбором трав, выделкой и заготовкой шкур. У него было два охотничьих терьера: сука Мура и ее годовалый щенок Шарик. И огромный темно-серый, весь в черных разводах лесной кот, которого он нашел в горах раненым котенком, выходил, выкормил и приручил.

После операции больше недели я пролежал в горячке без сознания. Все это время Збышек не отходил от меня ни на минуту. Ставил капельницы, колол обезболивающее, глюкозу и жаропонижающее, обтирал теплой водой с уксусом, делал массаж и гимнастику, чтобы не образовывались пролежни.

Наконец, когда пришел в себя, у меня обнаружилась частичная потеря памяти. Я практически ничего не помнил, не мог понять, где я и что со мной, и ничего не чувствовал, кроме ужасной нестерпимой боли. Я не воспринимал действительности. Все было как во сне.

Боль накатывала волнами, и я снова и снова проваливался в черную бездну мучительных кошмаров, выныривая лишь ненадолго.

Боль была невыносимой. Казалось, меня распиливают пилой на тысячи мелких кусочков. Плечо горело огнем, словно в него воткнули раскаленный металл. Обезболивающее лишь на время приглушало безумную боль. Я с ужасом думал, что это мучение никогда не закончится.

Не знаю, сколько так продолжалось, но понемногу боль стала утихать, и я начал выкарабкиваться, вернулось сознание, потом начала возвращаться и память. Это были бессвязные обрывки неясных воспоминаний, жутких и мрачных, с незнакомыми лицами и людьми. Ярко и коротко вспыхивая, они не вносили ясности в помутившееся сознание. Они были настолько впечатляющими, что порой стиралась грань между реальностью и галлюцинациями, и я окончательно путался, снова погружаясь в состояние бреда.

Мне начали сниться сны, вернее, один и тот же сон. Как заезженная граммофонная пластинка, он повторялся до тех пор, пока я не просыпался. Он был таким же жутким и мрачным, как и воспоминания. Снился какой-то грязный притон, лужи крови и те же самые незнакомые люди с перекошенными от ужаса и боли лицами.

От старика Збышека я узнал, где нахожусь, что со мной и как сюда попал. Он рассказал, что у меня пулевое ранение в плечо и что к нему меня привез Дамьян. Больше от него я ничего добиться не смог.

Кто такой Дамьян, я понял только тогда, когда он сам приехал, и сразу его узнал. Он был одним из тех, кого я видел в своих кошмарных снах. Дамьян рассказал о Валерке, о Марлене и о том, что произошло. Благодаря Дамьяну я вспомнил детей и Алену. Отсутствовавшие фрагменты воспоминаний заполнились и, словно пазл, сложились в единую понятную объяснимую для меня картинку.

Дамьян привез одежду, сменное белье, туалетные принадлежности, медикаменты, необходимые для моего лечения, несколько книг, среди которых был томик Лермонтова, учебники по истории живописи и рюкзак с деньгами.

– Это твоя доля, – рассказывал Дамьян, сидя у моей постели. – Пока ты будешь находиться здесь, деньги будут храниться у Збышека. Он тебе их отдаст лишь тогда, когда ты окончательно выздоровеешь и соберешься уезжать. Себе он возьмет ровно столько, сколько посчитает нужным. Это не обсуждается: лишнего не возьмет. За свои деньги можешь не переживать, у Збышека они будут храниться надежнее, чем в банке.

– А что с Валеркой? – спросил я.

– Валерке, признаюсь я тебе, сильно досталось, – начал Дамьян. – У него очень тяжелое состояние. Я его спрятал в одном опиумном притоне под Варшавой. Валеркина доля хранится у хозяина притона. Он тоже надежный человек. После выздоровления, как и ты, Валерка получит свою долю, конечно же, за вычетом издержек.

– А где Марлена?

– Марлена исчезла, – развел руками Дамьян. – И я не знаю, где она. Может, в тюрьме, а может, и нет. Но то, что она жива, знаю наверняка. Ее доля в неприкосновенности хранится у моей сестры. Как только Марлена объявится, она получит все свои деньги до последней копейки.

– Мне нужен телефон и интернет!

– Забыл тебе рассказать. У Збышека есть несколько жестких правил, которые нарушать нельзя – для твоей и его безопасности. Если что-то не устраивает, можешь сразу забирать свои деньги и уезжать, куда хочешь. Пока здесь живешь, запрещено пользоваться телефоном, интернетом, контактировать с внешним миром и с кем бы то ни было вообще. Запрещено гулять в туристических зонах и по туристическим тропам. Запрещено ходить в город. Запрещено хранение любого оружия. Запрещено употребление алкоголя.

После некоторой паузы Дамьян продолжал.

– Я приеду где-то через месяц. Привезу тебе медикаменты. Если вдруг понадобится срочно связаться со мной, говори Збышкови. Любую информацию передавай через него. Не бойся. Ему можно доверять.

На этом наш разговор закончился, и Дамьян уехал.

***

Давно отверженный блуждал