Евгений Прудченко. ЗИМНЯЯ ДУША

У нее два возраста. Биологический – по паспорту ей нет еще и сорока. И эфемерный – она воспринимает окружающий мир с детской непосредственностью.


У нее две фамилии. Одна – по праву рождения, наследство родителей. Другая – по факту замужества, с которой она никак не может свыкнуться.


У нее два образования. Журналист – детская мечта и вера в могущественную силу Слова. Педагогом-психологом стала уже в зрелом возрасте, имея за плечами спорный опыт воспитания двух обыкновенных пацанов.


У нее два места работы. Помпезный глянцевый журнал – для кошелька и имиджа успешной леди. Малотиражная педагогическая газета – для выплеска своих болей, обид, личных переживаний.


У нее два мужа. Утилитарно-бытовой – для хозяйственных нужд и воспитания их общих чад. И наемный, небесный романтик – облегчающий ее земное, каторжное существование.


У нее два сына: великовозрастный красавец-оболтус и маленький гений, рисующий на стенах квартиры облака, на которых цветут подсолнухи.


У нее две... души. Металлическая, хоть и из благородного металла. Плюс душа с виду невидимая – деревянная. А, может быть, уже и пепельная... Но! со стороны ведь всегда виднее – душа у неё Зимняя. Взять только одну её фразу: «Через розовые очки на мир смотрят только святые и идиоты».



Часть первая: «ЗОЛОТОЕ ПЕРО»


Разговор с ней, как согласие, причем согласие обоюдное, пройти тест-допрос на своеобразном полиграфе, разумеется – анонимно. (Согласитесь, допрос есть наиболее эффективная форма диалога...). О журнале – ни слова. Это «на вынос». Это – не интересно: «Ну что за прелесть в амальгаме?»


Она не экстремист, но искренне считает, что не писательство, но журналистика – сродни революции. С той лишь разницей, что победоносные революции меняют политический строй, общественно-экономические формации, а журналистика (вот тут – вкупе с писательством) – меняет человеческое сознание. Ей неоднократно предоставлялась возможность совершить революционные преобразования в тиражноуспешных, но ангажированных изданиях. Она предпочла путь иной, обычного редактора Газеты для родителей, и теперь совершает «бархатные революции» в умах и сердцах школьников и их родителей. В том издании нет и намека хоть на малую толику журналистской славы...


– Слава, удел ленивых. Карьера – амбициозных. Ни на то, ни на другое у меня просто нет времени. Я воспитываю двоих детей. Как мама, хожу с ними в школу, гуляю во дворе, познаю заново окружающий мир... А как журналист, вижу, что в современном обществе нет реальной силы, способной протянуть руку помощи детям, подросткам. Да, есть социальные институты, государственные учреждения, неправительственные организации. Но все они где-то очень далеко и абстрактно. Глобальные проблемы детей и юношества решаются в высоких кабинетах как-то аморфно и нестерпимо долго. Родители, и только они в силах искренне, оперативно помочь своим детям. Помочь локально – здесь и сейчас. Чем больше я это понимаю, тем больше вижу: у родителей нет элементарно-необходимых знаний – педагогических, экономических, юридических... Пыталась сама, собственными силами открыть дворовый клуб. Бесплатно, на общественных началах. Все благие намерения хоть как-то скрасить подростковый досуг, уперлись в десять долларов за квадратный метр аренды помещения. Прошел век энтузиастов. Газета для родителей – своеобразный зонтик безопасности для детей. Негласный девиз издания: «Если не мы, то кто!» Но детей надо не укрывать от проблем, а помогать им безопасно плыть по волнам жизни в этом добром, уютном и удобном зонтике.


– Творческие амбиции? Здоровые творческие амбиции это что, – богемные тусовки, популярность, заграница, да!? Храни нас Бог от этой мишуры. Я из простой рабочей семьи. Мои родители – простые люди, никогда и не помышлявшие о каких-то высоких пьедесталах. В детстве, в ограниченном пространстве коммунальной квартиры, родители ставили меня на высокий стул, с которого я с нескрываемым удовольствием декламировала стихи, пела песни. В моем нынешнем возрасте начинаешь понимать – залезть на стул не самоцель. Важно, чтобы тебе было что сказать. То неважно – городу или миру. А читать с пьедестала чужие стихи – много ли ума надо? Если же считать здоровыми творческими амбициями пользу от журналистских публикаций, то они у меня есть. В этом случае я – максималистка, и до сих пор верю, что журналистика – один из революционных способов воздействия на сознание для изменения в лучшую сторону души человека, его быта, сознания, да и жизни в целом...


– Большая Журналистика?! Сверхстранное деление профессии на «большую» и «не очень». Массовое чтиво, будь то СМИ или литература, далеко не всегда отличается высшей пробой. Что считать эталоном «Большой Журналистики»: иллюзорную борьбу за деньги и власть, скандальные светские репортажи, антикоррупционные разоблачения, садистские подробности криминальных хроник? Если в нашей газете, в моей статье читатель отыщет хоть одну-единственную крупицу счастья, добра, радости девятьсот девяносто девятой пробы, то и пять тысяч экземпляров Газеты значат много больше, чем самая разбольшущая журналистика.


– Звали поработать за рубежом. Только мне милее «родное болото». Смысл, завоевывать большие города, брать штурмом крепости... Интересная работа есть везде, надо только оглянуться. Главное, чтобы работалось душевно, тепло, красиво. Чтобы внутреннее «Я» совпадало с выбранным направлением. Хотя... Если человек уехал «За туманом», счастьем, любовью – обязательно найдет. Если же отбыл в поисках лучшей доли, дабы реализовать себя на бескрайних информационных просторах, то все зависит от воли случая. Кто-то растворяется в закордонном информационном пространстве, кто-то спотыкается о языковые барьеры. Кто-то удобно устраивается. И все равно, хоть изредка, но шлет в свои бывшие издания материалы, в которых нет-нет, до и промелькнут нотки неизлечимой ностальгии...


– Бытует мнение, жанр «розовых слез» уже исчерпал себя. Да пусть назовут это как хотят, «розовые слезы», «слезы в сахаре». Но это материалы, написанные искренне, с любовью, от души. Я не миссионер по размягчению чувств, но хочу и буду говорить о теплоте человеческих отношений. Пусть даже и «розовыми слезами». И в то же время подчас журналистское перо острее скальпеля хирурга. Вопрос в другом: где та грань, когда добро переходит во зло, розовое в ядовито-фиолетовое? «Врачу – не навреди». А журналисту? А писателю? Или же видеоблогеру? Впрочем, человек, индивидуум зачастую сам находится, оказывается между жерновами черного и белого цветов. Не радостно, что сейчас в моде другие цвета – черные, желтые, голубые... Вполне возможно, что мир тем хорош, что гипермногоцветен. Ведь нет предела совершенству... Я весьма уважаю людей, которые прочитав всего одну книгу, смогли кардинально изменить свою жизнь. Серьезно. Есть хорошая пословица: «Бери один урок, но повторяй его тысячу раз». Все, что я знаю, умею и делаю – все это и есть один большой урок, учителями на котором выступает не обезличенное «общество», чаще, мои дети. Хотя контекст жизни, разумеется, всегда разный.


Зарисовка с натуры: «СНЕЖНАЯ МАМА»

Как-то знакомые отдыхали в живописном зимнем лагере у самого подножья горы. С виду ну просто семейная идиллия: муж, жена и ребенок, мальчик лет пяти, шумно катались с горы на санках, изредка прерываясь на чайную церемонию, весело смеялись. Затем все вместе начали лепить снежную бабу. Скульптура получилась просто на загляденье: пышный бюст, трепетно вылепленный папой, нос из еловой шишки, любовно приделанный сынишкой, плюс косынка из маминого мохерового шарфа. Мальчуган в восторге закричал: «Папа, папа, смотри: как эта Снегурочка на нашу маму похожа!» Выражение лица мужчины в момент стало каким-то задумчивым И где-то даже одухотворенным. Он неспешно стал лепить снежки и размеренно, целенаправленно метать их в снежную бабу. Сначала у нее отвалилась одна рука, потом вторая. Затем с головы упал шарф... Ребенок в полной растерянности стоял и хлопал глазами, на которые наворачивались слезы, а потом навзрыд заплакал: «Папа, папа! Ты зачем нашу маму убиваешь?!» Меньше, чем через год семья распалась...



Часть вторая: «ДЕРЕВЯННАЯ ДУША»


Она не двуличная, нет. Просто где-то там, внутри нее, сиамскими близнецами срослись две души: первая – напоказ, для профессиональных подиумов, коллег по работе... Вторая, деревянная – для внутреннего пользования. Эту не видит никто. Никто не видит, что с каждым днем дерево все больше и больше обугливается, превращаясь в головешку. Под зимними снегами душа всё равно становится, станет «Зимней»...


«Вы думаете я несчастная? Все обстоит гораздо хуже. Мне – никак...

Каждое утро я уговариваю себя, как маленькую, встать с кровати и маленькими шажками дойти до ванны, умыться. Это становится болезненным ритуалом (уговаривание), но встать, как раньше – бодро и весело, с пол-оборота включиться в эту жизнь, у меня уже не получается, да и не хочется. А надо...


Надо проводить старшего сына в школу и на дорожку обязательно сказать что-нибудь теплое. Надо собрать и младшего сына. Но сделать это так, чтобы его день начался солнечно, легко и сладко. Он ведь еще такой махонький. Надо пообщаться с мужем, хоть несколько минут перед работой, прежде чем между нами кирпичной стеной ляжет долгий день разлуки. «Но что же могу я ему сказать!?» И еще надо хоть чуть-чуть привести себя в порядок, например, нанести на лицо «боевую раскраску». На работе ведь – люди. Надо выглядеть. И я выглядываю из самой себя – настоящей, уставшей и вялой и ищу, ищу себя другую. Но не нахожу, не вижу, не чувствую. И уже кажется, что так будет всегда. Или так оно и было?


Однажды старший сын упрекнул меня в том, что я в своей жизни ничего не добилась: не заработала денег и не обзавелась традиционными благами. Я ему тогда сказала: «Зато у меня есть ты. Ты и есть моя карьера. Можно было профессионально расти – многие подружки так и сделали, а я выбрала семью. Для меня семья много стоила». Но я не убедила сына. И себя не убедила тоже. Какая семья? Вот эта самая, в которой так много надо – и ничего не хочется...


И сразу же нахлынули воспоминания: повылазили обиды, заскреблось недовольство, вспомнились разногласия. Много лет подряд, пытаясь сохранить свою семью, я искала пути примирения с чуждым мне воспоминанием, с неумением любить, устраивать праздники по пустякам и с жуткой душевной приземленностью. А примирения все равно не получилось. Внешне я вроде бы смирилась – да. Но пока искала другие входы и выходы, внутри все будто разрушилось.


Сейчас еще не повзрослевший сын часто спрашивает: «Мама, ты меня любишь?» Его вопрос мне кажется диким, недетским. Конечно, я его люблю. Я это знаю. А как же иначе? Но честно сказать, не чувствую. И он, бедолага, это ощущает, мается. От мамы – внешне успешной, заботливой, ласковой – веет холодом. Деревяшка.


Я не помню, когда начала деревенеть. Наверное, со дня замужества. Сразу не сложились отношения с мамой мужа. Она считала, что картошка и хлеб – это все, что нужно иметь в жизни. Я думала иначе и в результате превратилась в ее глазах в капризную «прынцессу», которой зачем-то надо учиться, работать, читать на ночь сыну книжки. Лучше бы надела фуфайку и в огороде поработала. Идейные разногласия заставили меня ходить на какие-то заумные семинары, искать ответы на свои вопросы: может быть, и впрямь человеку ничего не нужно, кроме хлеба, постели и выводка детей? Я даже попыталась изменить себя. Зачем? Чтоб не чувствовать боли. Жить было больно. Его мама мне с первого дня сказала: «Я жила плохо. Почему ты должна жить хорошо?» Поэтому очень долго все было плохо. Муж молчал. Я сопротивлялась, не хотела жить просто так. Хотелось высоты и полета. Тянулась вверх изо всех сил и, наверное, надорвалась.


Когда у меня не стало моей мамы, очень близкого мне человека, оглянулась вокруг, ужаснулась. Кто рядом и зачем? Чужие люди, с которыми я прожила много лет, стараясь сделать им что-то приятное, остались чужими и далекими. Я больше не могла называть свою свекровь «мамой». Никакая она мне была не мама. И я разрешила себе называть ее по имени-отчеству. Это была крошечная революция. Я решила отказаться от своего правильного воспитания и жить честно, но без общих правил. Мое воспитание, где на первом месте стояли «надо, долг и обязанности жены», уже давно превратили меня в муляж коровы со стеклянными глазами. И никому до этого не было никакого дела. Вроде бы я есть и даже живу, все делаю, но ничего не чувствую и не хочу жить. Однажды я попробовала об этом сказать мужу. Он не понял, что это я о себе говорю. «Вечно ты все усложняешь. Живи проще», – посоветовал он и «пошел себе жить дальше».


В этом жутком деревянном состоянии я умудрилась родить второго ребенка. Дура, конечно – думала, что он спасет меня. Заполнит мою жизнь нежностью и любовью, оторвет от невеселых мыслей и вопросов. Он заполнил мою жизнь бессонными ночами, серьезными проблемами со здоровьем и тупыми угрызениями совести: «Зачем я это сделала?» Хотела счастья


... Иногда по утрам мне удается довольно ловко приладить к своему лицу маску счастья. Я надеваю нехилый костюм, сажусь за руль автомобиля, отмечаю, что в глазах еще есть дымок (но порох давно взорван), включаю «Сувениры» Демиса Руссоса и жму на газ. Еду на работу, как в последний раз в жизни. Жадно всматриваюсь в прохожих. Они такие живые, разные, цветные. Картинки счастья. Щурюсь на солнце. Оно греет. Как трава, пытаюсь впитать, вобрать в себя тепло. Говорю себе, что сегодня я буду настоящая. И от души нюхаю цветы на прилавках и у цветочниц. Глубоко-глубоко вбираю тонкий запах и фотографирую зрачком («щелк» – на вечную память внутри) буйно-желтую фрезию. Обалдеть!


В такие дни я почти что счастливая. Живая. Но эйфория, бегство от себя, несчастной, длится недолго. Как правило, домой я возвращаюсь уже прежней: стереоэффекты души рассеиваются прямо на пороге. Усталость, точно она медведем стоит у двери, тут же наваливается на меня и мнет, мнет, мнет. Я смотрю на своих детей, которые еще хотят жить и думают, что у них это получится, и мне становится страшно. Неужели и они когда-нибудь испытают то, что испытала я. Разочарование и неспособность очаровать саму себя тем, что я есть. Просто есть.


Тут, правда есть один небольшой нюанс – весной, весной я ненадолго оттаиваю...»



9 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

Все года, и века, и эпохи подряд Все стремится к теплу от морозов и вьюг. Почему ж эти птицы на север летят, Если птицам положено только на юг? В. Высоцкий Обаяние южного города Павла не обрадовало. О

Любопытные лучики сентябрьского солнца заглядывают через окна в учебную комнату. Отразившись в стальной поверхности манипуляционных столов, рассыпаются на тысячи желтых искорок, слепят глаза. За белым

ЧЁРНАЯ ДЫРА Когда микроскопическая чёрная дыра, созданная искусственно в орденоносном институте имени Ленина, втянула в себя всех учёных и лаборантов, наступил хаос. Мало-помалу уходили в неизведанное