Елена Гордеева. МЕСТО ПОДВИГА

В зале шла репетиция, и все, кроме двоих, смотрели ее. Двое: художница и музыкант – работали в бутафорской. Точнее, она работала, а он ходил туда-сюда, и считалось, что он обдумывает музыку к финалу. Художница возилась с мастикой и пластилином, волосы упали на лоб, брови, глаза. И не было возможности их поправить. «Не надела косынку, клуша, теперь мучайся. Хорошо, хоть халат напялила. Попросить, что ли, его, чтобы убрал? Только снова упадут...»

– Послушайте! – сказал Музыкант, остановившись около нее.

– Я тебя слушаю, дорогой, – отозвалась она своей обычной формулировкой и повернулась к нему.

Он был высокого роста; чтобы взглянуть в его лицо, пришлось сильно задрать голову. Мешали упавшие волосы. Музыкант молча отодвинул их, но рук после этого не убрал, удерживал ее голову в том же неудобном положении. «Неужели решится?» – подумала она, и он заговорил:

– Дело в том, что я...

– Замолчи и отпусти! – Она уперлась локтями в его грудь.

Хотелось балансировать на грани, хотелось предоставить ему и действовать и говорить, хотелось убрать измазанные руки за спину. И чтобы большая бессмысленная комната крутанулась и провалилась вместе с обломками воли, порядочности, вкуса, юмора, опыта, вместе со светом и воздухом... Он замолчал, но рук не убрал.

– Отпусти. Мне больно.

– Неправда. Вы не хотите, чтобы я отпустил, вы хотите того же, чего и я. Не так ли?

«Разумеется, того же и в двадцать раз сильнее, чем ты, потому что ты меня боишься, а я тебя – нет». И она постаралась покрепче вдавить локти в его грудь.

– Скажите «да».

– Отпусти.

Он отпустил голову, но тут же схватил запястья.

– У вас очень умелые, но очень слабые руки. Скажите «да».

«Да, слабые, тебе раз плюнуть развести их, только ты держишься и держишь неловко».

– Отпусти.

– Скажите «да», и я отпущу.

– Нет.

– Тогда зачем вы целовали меня столько раз?

– Сколько?

– Два. Я все прекрасно помню.

«И я. Прекрасно».

– Тогда ты, может быть, помнишь, что я целую каждого, кто по моему мнению сыграл или сделал что-либо талантливо?

– Да. Для отвода глаз. Чтобы иметь возможность потом поцеловать меня. Так ведь?

– Не так. Отпусти и иди в зал, уже пора.

– Скажите еще: «Не делай глупостей».

– Не делай глупостей...

Музыкант притянул ее руки, поцеловал их и пошел в туалет. Отмываться. Художница отмывалась сначала скипидаром – в бутафорской, а потом уж, когда он отправился в зал, водой и мылом – в туалете. В зеркале отражалась совершенно пьяная ухмылка, и по лицу прямо-таки бежал текст: «Конечно, для отвода глаз, конечно, чтобы потом поцеловать тебя; интересно, кто еще об этом догадался?»

Она вошла в зрительный зал на самом драматичном месте. Немолодой человек навсегда расставался с любимой девушкой, с любовью, надеждой, счастьем, потому что выяснилось, что его жена очень тяжело больна, дочь разводится с мужем и возвращается к родителям, а сын, наоборот, уезжает за границу. Художница смотрела на своего мужа, играющего эту сцену, и думала о женщинах, которые завидовали ей. Да. Муж красив, спокоен, талантлив, не изменяет и даже вообще не увлекается другими женщинами. «Но ведь и мною тоже не увлекается. Пока я была им увлечена, он горел ответным огнем, был и ярок, и горяч, а теперь он серо-бежевый и теплый, и слово его: да – да, а нет – нет, и сверх этого ни-че-го! Если и есть в нем энергия, необходимая для клятв, то всю ее он оттаскивает на сцену и тратит на произнесение этих дурацких реплик, на выполнение этих нелепых жестов...» Новой партнершей мужа была невеста Музыканта, которую вводили в спектакль, и она играла ничуть не хуже предыдущей. «Как можно целоваться в бутафорской, когда они тут распинаются, глотают слезы, рвут сердца друг другу и себе?»

Перед Художницей сидели актриса в красном и актриса в зеленом – весьма болтливые женщины, если не сказать «бабы». Они уже перестали шептаться и тоже глотали слезы; сцена быстро шла к концу; Музыкант вовремя включил фонограмму, несбывшиеся любовники расстались, публика принялась аплодировать. В зале собралась вся труппа, и, вообще, были в сборе все служащие театрика, потому что после репетиции предстояло отмечать день рождения сразу трех актрис.

Сперва поздравляли мужа и невесту с их удачей, потом дамы оживленно готовились к пьянке, а мужчины разбирали декорации, потом режиссер спросил у трех виновниц торжества, не обидятся ли они, если во главу стола сегодня посадят не их (все равно втроем не поместитесь), а «наших замечательных коллег, так блестяще сыгравших столь длинную и трудную сцену». И когда все, отмельтешив, расселись, по правую руку от Художницы оказались актриса в красном и актриса в зеленом, а по левую – Музыкант. «Ну погоди же, – подумала она, – если ты хоть один разик состришь мало-мальски удачно, я тебя снова поцелую». И почуяла, что Музыкант в это же время подумал: «Ну уж сегодня я не дамся. Дудки!» Выпили трижды: за старшую виновницу, за среднюю, за младшую. Перед главным тостом – за мужа и невесту – сделали долгую паузу. Музыкант закурил, не спросив, против обыкновения, можно ли. Курили еще человек восемь. Актриса в красном говорила подруге:

– Он спрашивает: хотите вина? или чая? А я говорю: ты знаешь, чего я хочу, не тяни, у нас мало времени.

– А что он?

– Послушался.

– Ну и как?

– Так себе. Хуже, чем я ожидала...

У актрисы в красном был муж, который исправно посещал премьеры и юбилейные спектакли, аплодировал, сколько положено, дарил жене цветы, целовал руки другим актрисам, говорил приятное режиссеру, Музыканту и Художнице. Он никогда не выходил за свои жесткие стилевые рамки, и Художница мысленно называла его Самым Светским Типом, сокращенно ССТ. Актеры звали его просто пижоном. ССТ напоминал Художнице ее однокурсника, ставшего специалистом по оформлению промышленных выставок, музейных экспозиций и тому подобного. Прозвище у этого однокурсника было прегромоздкое – Портретдорианагрея, но его нечасто сокращали до ПДГ или до Портрета, норовили произнести слово целиком да еще причудливо склоняли его. Допустим, спрашивалось: «Все в сборе?» Отвечалось: «Ждем Портретадорианагрея». Или: «Опять к Портретудорианугрею те девушки клеились, а он их опять отшил». Муж актрисы в красном выполнял свои зрительские обязанности с таким же невозмутимым прилежанием, с каким Портретдорианагрея переставлял в музейных помещениях детали интерьеров и экспозиций. Оба напоминали грузчиков, которые не бросают и не кантуют разгружаемое только потому, что на коробках изображены соответствующие знаки и имеются предостерегающие надписи.

Месяца два назад актриса в красном, перелюбившая к тому времени почти всех мужчин в театре, пожелала заинтересовать своей особой мужа Художницы. «Имею право», – говорила она приятельницам, намекая на известное всем равнодушие к ней собственного супруга, пижона-ССТ, и на не очень тщательно скрываемое равнодушие Художницы к тому, чем живет ее талантливый супруг. Художница охотно признавала за актрисой провозглашаемое право, тем более, что реализовать его не было никакой возможности и дальше провозглашения дело бы все равно не пошло. Актриса в красном пыхтела над своей невыполнимой задачей гораздо дольше, чем можно было ожидать. Никак не могла смириться с тем, что ее объект – истинный профессионал – обращает свои скудные человеческие чувства только на партнершу и только на сцене... Художница не знала, чтό означает выражение «дешево и сердито», но ей представилось, что для теперешней ситуации оно подходит. Я, как всегда, отделалась дешево, а вот ей, бедняге (имелась в виду актриса в красном), досталась вторая часть идиомы. Или это не идиома, а поговорка? Сердито вышло не только с моим мужем, но и с тем мужиком, который «так себе». Он хотел по-людски: начать с вина или чая. Надеялся какой-никакой разбег взять, а вместо этого сам был взят за рога, и все получилось скомканно...

Музыкант тоже слышал разговор двух актерок, и, взглянув на него, Художница поняла, что не станет целовать его ни сегодня, ни когда-нибудь еще. «После рассказа этой дуры просто невозможно себе позволить». Он погасил сигарету, посмотрел на Художницу и сказал:

– Должно быть, вы правы. Не следовало...

Не вслух она крикнула: «Следовало!» И добавила: «Хоть я и права». Вслух спросила:

– Когда ваша свадьба?

Он посчитал в уме и ответил:

– Если я не ошибся, через двенадцать дней.

– С труппой собираетесь отмечать?

– А куда деваться?

– Все будут подходить и лобызать вас по очереди. Как водится.

– Да. Будут...

«А мне придется заболеть на этот вечер. Чем-то вроде мигрени...»

Актриса в зеленом спросила подругу: «А на каком он курсе?»

– На втором.

– Может быть, это его первый опыт?

– Не думаю, что первый. Хотя вынуждена констатировать, что достаточно неудачный.

– Ну, еще все впереди...

Режиссер потребовал внимания и произнес: «Начну с жуткой банальности. В жизни всегда есть место подвигу. Именно подвигу, потому что сыграть так, как сегодня сыграли наши замечательные коллеги, значит совершить подвиг...»

Комната крутанулась и провалилась. «Неужели все это говорится в действительности? Неужели эти люди не притворяются дураками, а на самом деле – такие дураки? Неужели ничего нельзя сделать? Чтобы мне было лет на двадцать меньше или ему... Нет, ему не надо. Пусть у него все будет впереди. Но, если мне сделается на двадцать лет меньше, я стану бездетной. Моих детей не будет! Это непредставимо, конечно, да дело даже не в том, что этого представить нельзя, а в том, что они-то, дети-то, уже светят своим светом, а не отраженным от меня, в них есть свой огонь. Так может быть, и ему с этой прилежной девушкой, столь замечательно умеющей изображать дрожь в голосе, комок в горле и горечь в душе, может быть, и ему удастся родить с нею умных горячих и ярких детей? И ради них, детей этих будущих, ему и мне стоило совершить сегодняшний подвиг?»

Так думала Художница. И вдруг она увидела кусочек будущего. Девочка лет двенадцати и мальчик лет пяти, сестра и брат, выходят из автобуса. Семья Музыканта переехала в новый район, дети ушли далеко от дома и заблудились. Но девочка знала, что этот автобус пересекает их улицу. Сестрица и братец проехали пять остановок в правильную сторону и теперь идут к своему дому. Подойдут с другой стороны: ушли на юго-запад, вернутся с северо-востока... «Что значит наша сегодняшняя влюбленность рядом с его будущим – с этими детьми?»

И все вернулось – комната, пьяные люди творческих профессий, неумная дама в красном, женщина в зеленом. Острили и закусывали, беседовали и закусывали. Музыкант наблюдал, как закусывают его невеста и супруг Художницы. Все вернулось и закрутилось, как положено: по часовой стрелке.

2021


6 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

Все года, и века, и эпохи подряд Все стремится к теплу от морозов и вьюг. Почему ж эти птицы на север летят, Если птицам положено только на юг? В. Высоцкий Обаяние южного города Павла не обрадовало. О

Любопытные лучики сентябрьского солнца заглядывают через окна в учебную комнату. Отразившись в стальной поверхности манипуляционных столов, рассыпаются на тысячи желтых искорок, слепят глаза. За белым

ЧЁРНАЯ ДЫРА Когда микроскопическая чёрная дыра, созданная искусственно в орденоносном институте имени Ленина, втянула в себя всех учёных и лаборантов, наступил хаос. Мало-помалу уходили в неизведанное