Елена Хисматулина. Трамвайный гид

Трамвайный гид

Топорщась целлофаном, вплыл букет, с напыщенной важностью улегся на стол подарочный конверт, безбрежной рекой растекся пафос слов и пожеланий. Пятиминутное снисхождение руководства было обставлено по-купечески помпезно. А когда аромат дорогого одеколона немного выветрился, Евгения Васильевна сложила в пакет старые туфли, попрощалась с коллегами и… вышла на пенсию. Симпатичная моложавая женщина как-то неожиданно и вдруг оставила работу. Многие непонимающе пожимали плечами…

Евгения ушла, никому и ничего не объяснив. Да и надо ли было?..

Раньше, благодаря усилиям мамы, их квартира благоухала свежестью. Прозрачные, как воздух, оконные стекла манили солнечные лучи, белоснежные скатерти и салфетки горделиво топорщили крахмальные уголки, а шеффлеры помахивали широко раскрытыми ладонями. Теперь квартира скучала без привычной суеты и грандиозных генеральных уборок. В прошлом остались традиционные банные дни для буйных зеленых насаждений, да и сами насаждения заметно подрастеряли число собратьев. Любимая хозяйка – нет, не Евгения Васильевна, не в обиду ей будет сказано, – Серафима Михайловна, казалось, позабыла о так опекаемом ею доме, а глаза перестали видеть пыль на полках.

Женя всю жизнь прожила рядом с мамой и нисколько этим не тяготилась. С ее помощью воспитала сына, женила, отпустила в самостоятельное плавание и не первый год с надеждой ждала внуков. Надежда приобретала черты тревожности, но не таяла. Сын и невестка молчали, Евгения Васильевна боялась быть нетактичной. Но рядом с мамой тревоги переносились легче. Активная и деятельная Сима Михална, как звали ее соседки, умела смотреть на жизнь позитивно. Глаза ее лучились задорными искорками, планы пыжились оптимизмом, в появлении правнуков она даже не сомневалась.

Шло время. Сима Михална вошла в преклонный возраст. Стала больше уставать и больше времени тратить на отдых, но каждый вечер непременно накрывала ужин, взбивала в пену новости дня и свое отношение к ним, чтобы перед сном во всех подробностях обсудить с Женей актуальные политические течения.

Однажды, вернувшись с работы, Евгения застала маму за странным занятием. Сима Михална, в пальто, шапке и теплых ботах, подметала веником пол на кухне. Абсолютно чистый пол! Окна и балконная дверь были распахнуты настежь и, видимо, давно, потому что ледяной ноябрьский ветер выстудил всю квартиру.

– Мама, что происходит? – Женя в ужасе глянула на скукожившиеся и почерневшие от холода комнатные растения и кинулась закрывать окна.

– Женечка, просо горит! Ты оставила его, не проветрила, не просушила. Все теперь пропадет! Я целый день шевелю его, пытаюсь охладить, а что толку! – мама смотрела на Женю измученными полными слез глазами.

– Какое просо? – медленно произнесла Женя, стараясь не выдать нахлынувшую волну дикого страха. – Посмотри под ноги, мамочка! Где ты видишь просо? Все чисто, никакого проса нет. Никакого проса.

Женя, словно механическая кукла, продолжала по инерции повторять про чистый пол и просо, а голову уже сдавил спазм и сердце заколотилось, сбивая дыхание. С мамой случилось нечто необъяснимое, что в данную минуту Женя категорически отказывалась анализировать. Она лишь надеялась на рождение в потоке слов простого и будничного объяснения, за которое надо просто ухватиться, как за дельфиний хвост, и всплыть к поверхности. Но беснующаяся внутри нее паника утопающего лишь ярче проявляла очевидное – случилась беда.

Серафима Михайловна, как ребенок, безропотно посмотрела под ноги, выпустила из рук веник и подняла виноватый взгляд:

– Женя, дочка, со мной что-то не то…

– Мамочка, милая, ну что ты придумала? Ты спала, наверное, и тебе приснилось это просо. Я читала. Так бывает, когда спишь очень крепко, а потом приснится ясный и красочный сон со всеми подробностями и деталями. И понять невозможно, во сне ты все еще или наяву, – Женя прижала к себе Серафиму Михайловну и приникла губами к седому виску. Ей хотелось впитать и растворить в себе ее страшную неловкость.

– Спасатель ты мой! Руки холодные, квартиру выморозила, давай я чаю скорее согрею, – Женя, как была в расстегнутом пальто, кинулась к плите и поставила чайник на огонь.

– Женечка, ты, наверное, права. Это сон, – неуверенно произнесла мама. – Я после обеда вздремнула в кресле, да, видимо, заснула слишком крепко. И вот видишь, как. А цветы-то, цветы мои пропали!

Слезы потекли по маминым щекам, а Женя, чувствуя спиной ее отчаяние, не могла повернуться. В горле стоял ком. Она лишь громче стучала посудой, делая вид, что очень занята и не слышит мать.

После случая с просо ничто больше в мамином поведении не вызывало настороженности. Испуг постепенно рассеялся, тяжелые мысли отошли на задний план, дни потекли привычной чередой. Женя ходила на работу, возвращалась к ожидавшему ее горячему ужину, проводила вечера с книгой или у телевизора, но всегда рядом с мамой. Первое время чутко прислушивалась ко всем производимым Серафимой Михайловной звукам: оброненная на кухне вилка, шуршание одежной щетки, шипение пара из утюга.

Мама по-прежнему несла капитанскую вахту на их небольшой шхуне. В будни категорически отвергала Женину помощь. Считала, что дочь и так работает на износ. Женя не противилась, чтобы не обидеть, но в выходные, ссылаясь на потребность размять спину, старалась тщательнее перемыть посуду, пройтись с пылесосом и тряпкой по всем поверхностям и углам, протереть плинтусы и двери, о которых Серафима Михайловна теперь частенько забывала.

Очередным мартовским вечером Евгения Васильевна застала дом притихшим и пустым. Пол у порога протерт, влажная тряпка положена на место, а входная дверь закрыта на два замка. Женя заглянула в кастрюльки на плите – все еще теплое. Не решилась ужинать одна, съела яблоко и устроилась в кресле с газетой. Часы на стене тикали так громко и тревожно, что Женя никак не могла сосредоточиться на статье о передвижниках. К девяти вечера, не скрывая волнения, позвонила ближайшим маминым подругам, но с Серафимой Михайловной они сегодня не созванивались и не встречались. Советы успокоиться и подождать немного Женя пропускала мимо и поспешно завершала разговор. Когда, нервно сглатывая и не справляясь с дрожью в голосе, начала обзванивать больницы, в двери щелкнул замок. На пороге, бледная и растрепанная, стояла Серафима Михайловна.

– Мамочка, что случилось!? Что с тобой? – Женя кинулась к матери и буквально втащила ее в квартиру. – Ты на ногах не стоишь, белая как мел! Тебе плохо, скажи, плохо? Где ты была?

– Я очень устала Женечка, мне бы прилечь… Ходила за грибами в лес, только не нашла ничего. Лидия Егоровна, видимо, что-то перепутала или я ее не поняла.

Женины руки, помогающие матери снять пальто, предательски затряслись, ноги стали ватными.

– Мамочка… какие грибы?.. Март на дворе.