Интервью с Александром Рассановым

Московский BAZAR: Александр, мы рады представить вас читателю журнала «Московский BAZAR» и, конечно же, сразу встаем перед выбором, с чего начать наш разговор: о вас – как о сотруднике отдела аудиовизуальных фондов ГМИРЛИ, или о вас – как о художнике?

Александр Рассанов: Давайте я скажу несколько слов о том, чем я занимаюсь по роду своей деятельности, и вообще о том, что такое аудиовизуальные фонды…

МВ: Да, наверное, это будет трамплином для разговора о живописи и вашем творчестве.

АР: С 2007 года я работаю в Государственном Литературном музее, в отделе аудиовизуальных фондов. У нас хранится, я думаю, самая большая в стране коллекция уникальных звуковых материалов, посвященных русской литературе. Около десяти тысяч различных звуковых носителей: фонографических валиков начала прошлого века, граммофонных пластинок, магнитофонных бобин, компакт-кассет, лазерных CD и т. д. и т. п. Десять тысяч единиц – это, на первый взгляд, не такая уж и большая цифра – в России есть и более значительные фонды фонограмм, – но там общая «звуковая могила», музыкальные записи, голоса политических деятелей, знатных доярок, заслуженных механизаторов и еще тысячи других тем и направлений, у нас – русская литература в звуке: авторское чтение поэтов и прозаиков, записи литературных вечеров и конференций. Хотя, конечно, и у нас есть музыкальные фонограммы. Основа нашей коллекции (или скажем мягче – важная часть) – это собрание восковых фоноваликов 1920-х годов. В это время в Петрограде (Ленинграде) существовал такой Кабинет изучения художественной речи (КИХР). Располагался он сначала в Институте живого слова, а с 1923 г. в Институте истории искусств. Так вот, в этом Кабинете выдающейся лингвист Сергей Игнатьевич Бернштейн записал на фонограф (устройство, придуманное в конце XIX века Т. А. Эдисоном) практически всех сколько-нибудь значительных поэтов, живших тогда в России. Назову некоторые имена: А. Блок, А. Белый, Н. Гумилев, О. Мандельштам, В. Ходасевич, С. Есенин, В. Маяковский, Н. Клюев, М. Кузмин. Частично эти материалы удалось оцифровать, перевести на современные носители звука. Если вы найдете в Интернете (или услышите в какой-нибудь телевизионной передаче) голоса Владимира Маяковского, Сергея Есенина или Осипа Мандельштама, знайте, что это все пришло из КИХРа. В настоящее время сотрудники музея продолжают дело Сергея Игнатьевича. Мы записываем – уже на цифровые диктофоны и цифровую видеокамеру – чтение современных литераторов. И, разумеется, остается задача перевода фонда старых записей в современный, цифровой формат.

МВ: Что ж, это очень интересно.

В феврале 2019 года в галерее «ПЛАТО-М», созданной МОССАЛИТом на базе Библиотеки имени А. П. Платонова, проходила ваша совместная с Мариной Искандер выставка графики «Меж миром и игрушкой», где был представлен очень интересный и необычный ряд ваших работ и работ Марины Искандер. Мы надеемся выйти на отдельное интервью с Мариной, а пока хотели бы поговорить именно о вашем творчестве. Согласитесь, название выставки необычное. Что оно отражало, что вы вкладывали в эту фразу?

АР: Это название – цитата из стихотворения Р.-М. Рильке. Для меня «Меж миром и игрушкой» – это какое-то промежуточное положение между Игрой и Исследованием. Может быть, это название даже содержит какое-то сомнение в собственных творческих силах, в их соответствии сверхзадачам искусства. Но это я говорю только от себя. У Марины, возможно, будет какая-то другая трактовка.

МВ: Когда вы начали писать картины, и что послужило толчком?

АР: Мне трудно сказать, что был какой-то толчок или еще что-то подобное. В свое время (еще до моего рождения) мой отец дружил с художниками, бывал в разных компаниях, связанных с русским авангардом 1960-х – 1970-х годов. С детства я слышал разные имена... Анатолий Зверев, Василий Ситников... Часто бывал на выставках, в галереях. Дома было множество альбомов по искусству. Импрессионизм, постимпрессионизм. Но не думаю, что это меня как-то особенно интересовало в детстве. Это была такая данность. Мир, который существовал всегда. А пастелью я начал заниматься в начале 2000-х.

МВ: Есть ли у вас любимая картина?

АР: Думаю, что нет.

МВ: Многие ваши картины напоминают технику неоимпрессионистов – пуантилистов, в основе которой лежит манера письма раздельными наложенными мазками. Пуантилисты, среди которых Сёра считают основоположником, в основном не смешивали краски, а создавали интересный оптический эффект именно за счет мазков различной формы как точечной, так и более широкой. Ваши картины тоже написаны мазками, например «Море, лодки», «Осенняя река», «Южная мозаика», «Воспоминания».

Отсюда закономерный вопрос: к какому стилю можно отнести ваше письмо в наибольшей степени? Какие материалы, техники вы используете?

АР: У меня нет приверженности какому-то одному стилю. Мне нравятся пуантилисты, но это в общем ряду постимпрессионизма. Наверное, в большей степени, чем Сёра, на меня произвел впечатление «дикий» Анри Матисс. Девяносто девять процентов моих работ – это масляная пастель.

МВ: Как рождаются картины, и долго ли вы над ними работаете?

АР: Нет, все довольно спонтанно. И довольно быстро. Иногда я могу сделать десять и более работ четвертого формата за один раз, за пять – шесть часов. Это если «попадаю» в настроение.

МВ: Что для вас ценно в творце – в общем, и в художнике – в частности? Отличается ли творец от «обычного» человека?

АР: Творец – это слишком громко сказано. Назвать себя творцом я не могу. Но, наверное, настоящие творцы отличаются от «обычных» людей. Думаю, что в их творчестве «мира» больше чем «игрушки». Вообще мне кажется, что надо разделять, например, творца‑писателя и творца‑художника. Первый должен заниматься мыслительной деятельностью, быть интеллектуалом, второй – находится во власти впечатлений, ощущений и форм. Этим творцам друг с другом будет сложно. Но и у того и у другого должны быть открытия, какие-то прорывы. Не знаю, должна ли «поэзия быть глуповата», но изобразительное искусство быть немного глуповато должно.

МВ: Мы слышали, что вы пишете стихи. К сожалению, с вашим поэтическим творчеством мы незнакомы – уверены, все впереди, но хотелось бы узнать, есть ли в вашем творчестве взаимосвязь между поэзией и вашей графикой (живописью). Они существуют параллельно или замещают друг друга?

АР: Не думаю, что это очень ценно. Стихи я когда-то писал, чтобы развлечь двух или трех своих приятелей. Это все немного невсерьез... А за последние десять лет стихотворений было три или четыре.

МВ: Что, на ваш взгляд, должно доминировать в художнике в большей степени: порыв или холодный профессиональный настрой?

АР: Я так понимаю, что это вечный спор о дионисийском и аполлоническом началах в искусстве. Скорее всего, их должно быть в равной степени. Пятьдесят на пятьдесят. К сожалению, второго у меня гораздо меньше, чем первого.

МВ: У вас есть и пейзажи, и натюрморты. То, что ложится на бумагу, – это вы так видите или так чувствуете?

«Красные цветы и гранаты», «Натюрморт с цветами и красными рыбками», «Сноведение».

АР: Ни то ни другое. Это как-то получается немного само собой. Сначала возникает одна форма, один цвет. Потом первая форма ведет за собой другую, цвет ведет другой цвет. И так далее.

МВ: Почти во всех ваших работах присутствует синий цвет – насыщенный, от темного до голубого. Он наполняет ваши пейзажи воздухом, стирает границы, звучит мотив бесконечности, а для зрителя создается легкость восприятия. А вот в натюрмортах сине‑голубое присутствие наполняет предметы глубиной уже другой формы – в ней появляется конкретика, законченность и одновременно загадочность. Сине-голубой тон… Он несет в себе для вас какой-то значимый цветовой символ или это непроизвольная цветовая доминанта?

АР: Это непроизвольная цветовая до