top of page

Ирина Дружаева. СЛАДКИЙ СЕКРЕТ

- Не могу так больше! Что за наказание! – шептал и всхлипывал Костя, стоя в маленькой кухоньке.

Размазывая по щекам слёзы, он смотрел вверх на берестяное лукошко над окном. Оно стояло на доске-полке, положенной одним концом на посудный шкаф, а другим – на выступ печи.

Матушка со старшим братом и сестрой с рассветом ушли в луга – сенокос в разгаре. А Костю оставили дома – хозяйничать и водиться с маленькой сестрёнкой Люсей.

Люся ещё сладко спала, а Костя страдал и метался по избе.

Мучения эти начались две недели назад, когда деревенская почтальонка тётя Люба принесла в дом долгожданное письмо от отца.

Корявые буквы отцовского почерка разбирали, читали и перечитывали всей семьёй вместе с соседками и ребятишками со всей улицы.

Письма с фронта приходили нечасто. Каждое становилось событием для жителей деревни, истосковавшихся по родным и близким за годы войны.

Тётю Любу и истово любили за хорошие вести, и боялись… Выпала ей нелёгкая доля не одну печальную похоронку в дома принести, каждый раз пропуская через сердце чужую боль, как свою…  Зато и радовалась вместе со всеми каждому доброму письму.

Счастливая матушка то растерянно улыбалась, то тихо плакала, смахивая слёзы концами белого платка. И вновь, раз за разом, просила детей почитать дорогое отцовское послание.

Писал отец редко и коротко. Он всегда был немногословен. И в письмах оставался самим собой – ничего лишнего: жив, здоров, воюем, бьём врага, вернёмся с победой. Иногда тоска по дому и родным прорывалась сквозь скупые строчки вопросами о детях, о соседях да наказами слушаться матушку, помогать ей.

- Вася! Родной ты мой! – шептала Анна Ивановна,

- Переживает за нас, как тут управляемся. Работник-то он знатный. И плотник, и столяр. И косец на деревне первый…. Господи, милостивый! Спаси и сохрани…

Соседи и почтальонка ушли, а матушка ещё долго стояла у икон, молилась и кланялась.

После пережитого волнения дети притихли, слушая тихие слова молитвы.

Наконец, Анна Ивановна поднялась с колен:

- По такому случаю, устроим мы праздник! Сейчас лепёшек напечём, иван-чаю заварим. И сахарок достанем!

- Ура! – сластёна Костя закричал громче всех.

Мука и картошка в этом году кончились ещё в апреле. Так что пришлось эти месяцы нелегко всей семье. Корова Зорька, сама вечно голодная без прикорма, молока давала мало. Матушка копила его на погребе, чтоб старшие дети могли взять с собой, уходя на неделю в школу. Ходили в неё за 15 километров в соседнее село. Квартировали у хозяек, а питались тем, что принесут из дома – молоком, похлёбкой из картошки, лепёшками с отрубями и приженцами – картофельными колобками. До конца недели продуктов обычно не хватало. Домой прибегали голодные, как волчата…

Поэтому лету и каникулам радовались все – и дети, и Анна Ивановна. Вместе и трудности легче переносятся. Чего только не придумывала матушка, чтоб накормить детей. Пришлось и лебеду, и крапиву варить – забелит молоком – вот и щи. Собирали ранней весной и потерянную на поле с осени картошку – рассыпающуюся в руках, складывали в блюдо. Из этой крахмальной плохо пахнущей массы матушка пекла несколько раз блины. Младшим - Косте и Люсе было с них плохо. Зато всем нравились колобки из остатков картошки с измельчёнными сушёными липовыми листьями.

Потому так обрадовались дети словам Анны Ивановны про праздник.

Матушка принялась хлопотать на кухоньке со старшей дочкой Фисой. А братья Витя и Костя согрели самовар. Вскоре в избе запахло липовыми лепёшками с отрубями. Фиса поставила их на стол. Матушка принесла кринку молока и заварила кипятком сушёный иван-чай. А потом вернулась в кухню. Костя и сам не знал, почему пошёл следом за ней.

Он увидел, как, встав на табурет, мать достаёт с полки лукошко.

Когда Анна Ивановна вышла в горницу к столу, Костя уже сидел на лавке вместе со всеми. В руках у матушки был колотый сахар. Она неторопливо и долго делила сладкие кусочки меж детьми, отщипывая щипчиками.

А потом все ели лепёшки с молоком и пили ароматный травяной чай с сахаром.

Матушка смотрела на детей, сложив натруженные руки на коленях, и вспоминала. Вспоминала, как сидел во главе стола муж Василий Дмитриевич. Как ели все из большой общей плошки мясную похлёбку. Как получала ложкой по лбу от отца Фиска за болтовню за едой. Как отец стучал ложкой по краю посудины, давая разрешение таскать со дна куски мяса. Как пахло в избе свежеиспечёнными хлебами да пирогами…

В доме всегда было сытно – Василий Дмитриевич без работы лишнего часа не посидит. К тому же и рыбак, и охотник знатный.

От этих воспоминаний на глаза Анны Ивановны вновь навернулись слёзы.

- Ничего, детушки! Бог даст, всё будет хорошо. На свежих травах Зорька захорошела, доить стала больше. Скоро огород выручать будет, ягоды пойдут, грибочки. Хоть бы урожайным год выдался! А там и отец вернётся. Будет же конец войне этой проклятущей…

- Мама! Не плачь! – Люська прижалась к материнскому боку.

- Не буду, дочка, не буду. Вон вы у меня какие – помощники. Грех плакать-то…

Пока матушка была дома, Костя не вспоминал про сахар.

  Но начался сенокос.

Семья с рассветом уходила в луга, оставив мальчишку в няньках. Маленькая сестрёнка спала долго, а Костю голод поднимал рано. Он мигом съедал оставленную матушкой еду. И никогда не трогал Люськину долю – сестрёнку он любил и жалел. А вот секрет лукошка в кухне не давал ему покоя.

На третий день Костя не выдержал. Взял табурет и попытался дотянуться до берестяной корзинки. Не получилось – потолки в доме были высокими. Тогда он залез на печь и попробовал пролезть в щель меж трубой и стеной. Костя был худенький и росточком невысок. У него получилось – он вылез с печи на доску-полку. Доска была толстая, но узкая. Ползти по ней было страшно. Но мальчик дополз до лукошка, пошарил в нём и вытащил холщовый мешок с сахаром. Мешок был завязан. Косте пришлось пятиться осторожно обратно на печь, волоча за собой ношу. Оказавшись на печке, он развязал бечёвку и заглянул внутрь. Сахар в мешке был наколот кусками разной величины. Его было так много – целое сокровище в руках.

- Мама! Прости. Я чуть-чуть возьму. Кусочек…- шептал Костя, выбирая лакомство. Он взял один кусок сахара, отложил в сторону, завязал мешок. Вновь ползти на узкую доску было страшно, но – надо. Костя вздохнул и пополз, толкая перед собой котомку. С трудом положил сахар в лукошко, и осторожно вернулся на печь. Вот теперь можно и насладиться результатом трудной работы. Мальчишка лежал на печке и сосал лакомство.

Он ни о чём не думал, пока сахар не кончился. Костя посмотрел на свои липкие пальцы, слез с печи и направился к умывальнику. Только сейчас его начала мучить совесть. Ведь сахар он ел один…

Тут проснулась Люська.

Костя принялся умывать и кормить сестрёнку. Это отвлекло его от грустных мыслей. Потом, накинув на дверь задвижку – знак, что хозяев нет дома (замков в деревне не вешали – чужие в этой лесной глухомани были редкостью, а среди своих земляков воровства не случалось), пошли гулять на Вишню – мелкую речушку с коричнево-малиновой водой. Речка, обрамлённая зарослями ольхи, текла рядом с домом. На реке была сделана запруда. В образовавшемся неглубоком пруду купалась вся местная ребятня.

Следующее утро началось для Кости с новых мучений.

- Не буду! Не буду! Не полезу! – метался он по избе. Но лукошко притягивало его, как магнит железо…

- Ну, ещё разочек. Один раз. Один кусок. Не заметит мама…- приговаривал Костя, забираясь на печь и проделывая снова свой цирковой номер.

Так прошла неделя. Мальчишка не мог совладать со своей слабостью. Каждое утро он начинал с рискованного трюка. На этот раз он со страхом увидел, что мешочек не просто уменьшился, а стал меньше наполовину. Костя сидел на печи, сосал сахар и плакал. Он понимал, что поступает плохо, его мучили стыд и страх. Столько дней голод и любовь к сладкому брали над ним верх…

- Всё, больше не могу!

Он выбежал во двор. На глаза попался кусочек мела – Люська рисовала им на заборе.

Костя взял его, огляделся и подошёл к двери хлева.

- Мама пойдёт Зорьку загонять, доить… - подумал он.

На деревянной двери крупными печатными буквами Костя написал:

- Мама убери сахар.

Костя проучился один год, писать умел. Надпись получилась корявая, зато во всю дверь. Трудно не заметить…

Костя с облегчением вздохнул:

- Вот и всё. Пусть, наконец, накажет. И сахар уберёт. А то другим ничего не останется…

Устал я мучиться – бороться с собой…

Матушка пришла усталая, но – довольная. Погода столько дней простояла жаркая, без дождей – сено высушили и сметали в стога.

Вернулось с пастбища стадо. Зорька привычно повернула к своему дому и встала возле хлева, вздрагивая от укусов насекомых. Матушка подошла к кормилице, поглаживая голову и бока, покусанные оводом.

- Зоренька! Ишь, как покусали, окаянные! Иди в хлев, всё поменьше там гнуса-то.

Анна Ивановна развернулась лицом к двери и застыла, увидев меловые каракули. Она загнала корову и стёрла тряпкой надпись. Потом села на тёплую завалинку и заплакала. Она улыбалась, а по щекам катились слёзы:

- Вот, шельмец! Углядел-таки, где сладко! Ох, грамотей ты мой! Ну, сластёна… Убирать-то есть ли чего?

Женщина смахнула слёзы и пошла в дом.

Остатки сахара Анна Ивановна перепрятала, выдавая по кусочку в праздники.

А вот ругать сына не стала. Она чувствовала, что он и так настрадался от своей слабости.

А Костя всё понял и был ей очень благодарен, что сохранила в секрете его проступок. Эта маленькая тайна ещё больше сблизила его с матушкой.

А что такое муки совести – он запомнил на всю оставшуюся жизнь на таком « сладком» примере.

 

21 просмотр0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все

Евдокия Варакина. Я просто посижу

Оле – В этой витрине вы можете увидеть первую карту города Ульяновска, – по жесту экскурсовода ребята послушно повернули головы. Толпа девятиклассников-олимпиадников, погруженных в историю и МХК – вря

Александра Филина. Птицы одного пера

Для детей 11-14 лет Никита особенно удачно перепрыгнул с гаража на гараж, когда в их дружной компании возник малявка. Поначалу Никита его даже не заметил, просто услышал, как Мишка Тарасов возмутился:

Зоя Дербарендикер. Новое горе Федоры

По мотивам сказки К. Чуковского. Федора заботилась о своей посуде. Она тщательно мыла и нежно вытирала полотенцем посуду, с которой было прожито столько грустных и веселых дней. Но время шло, кастрюль

Kommentare


bottom of page