Максим Заикин. ЗЕЛЕНЬ ШЕЕЛЕ


– Догоняй! – поднимаясь вверх по деревянным ступеням, кричал старшему брату Антуан. Прижимая к себе заштопанного плюшевого мишку. – Я наверху!

Топот башмачков гулко отдавался в засыпающем доме. Розовощёкий мальчуган, постоянно оглядываясь, летел по второму этажу, пока не почувствовал жёсткий толчок в грудь. Его остановила огромная ладонь. От страха перед грядущим наказанием стало жечь в горле. Так же сильно, как когда на белую ладошку по неосторожности капнул раскалённый воск. В маленьком черепе ребёнка мелькнула мысль: «Игра закончилась».

– Сюда нельзя. – в дверном проёме комнаты, куда забежал Антуан, стоял отец. – Филипп, срочно забери брата! Филипп! – с каждым звуком голос звучал всё раздражённее. От этого большие кривые ноздри снизу казались ещё уродливее, особенно, когда они вздымались при вздохе и будто показывали всё нутро головы.

Тяжёлый бас эхом отразился от зелёных стен кабинета. Впервые за те недолгие пять лет жизни случилось две немыслимые вещи: Антуан нарушил запрет – не подниматься на второй этаж, и оказался так близко к батюшке. Его пошитый не по размеру камзол ярко-зелёного цвета контрастировал с бледно-мертвенным лицом в язвах. Узкие губы будто и не пытались скрыть покосившийся забор жёлтых, вечно выпирающих наружу зубов. Антуан поморщился, это зрелище напомнило ему полусгнившую голову-тыкву у пугала. Руки отца были зачем-то замотаны тканью, а весь кабинет усеян книгами.

Тонкие в дешёвом переплёте журналы валялись на полках, свисали со стола или же, порванные в гневе, лежали на полу, как листва в осеннем парке. Только Библия идеального состояния, ровно, до скрежета зубов, покоилась по середине стола, открытая на странице с повестью об Иове.

На маленького Антуана сверху медленно повернулось лицо, с серебряным пенсне на переносице. Ребёнок неохотно посмотрел отцу в глаза. В стеклах очков отразилось пламя газовой горелки. Мальчику показалось, что отец стал похож на монстра из сказки, которую рассказывала няня. Рука с пятнышком ожога разжала старого медведя и Антуан рванул к лестнице на первый этаж.


***

Чувство испуга, которое следовало за этим сном вот уже двадцать лет заставляло в который раз вскочить взрослого Антуана и машинально шарить в поисках ручки портфеля.

Срочно вызванный в семейное поместье из Парижа, он не останавливался на ночлег и потому проводил всё время в карете. В полученном письме почти ничего не было указано, лишь, что с отцом случилась беда и требуется помощь. Антуан не мог успокоить свои мысли. Единственное, что умиротворяло его в пути: перебирание снова и снова сумки фармацевта. Звон склянок и шорох мешочков, помогали собрать мысли, отвлекали от неизвестности и неприятных воспоминаний. Иногда пальцы касались застёгнутой на стенке портфеля колбочки морфина и ненадолго зависали над ним в нерешительности. Но пока что правило «Нельзя!», вколоченное дома и в институте брало верх даже в ситуациях острого желания найти уже забытое чувство спокойствия в дозе лекарства.

– Прибыли, Месье! – прохрипел шершавый голос кучера.

В этот раз старый извозчик прозвучал беспокойнее, чем обычно. Непропорционально маленькая голова втянулась в провонявшую лошадьми куртку так, чтобы были видны только сросшиеся седые брови. Выйдя из кареты, Антуан сразу ощутил знакомое чувство беспомощности. Захотелось зарыться как возничий в пальто, якобы из-за холода. Пытаясь справиться со страхом, он мысленно показал кулак чёрным глазницам окон поместья, но лишь поймал на себе безразличный взгляд замка. Вспомнился сегодняшний сон, и то, как он с братом провел здесь все детство. Антуан еле слышно выругался «merde».

У двери неподвижно стоял старый дворецкий, который мог делать только две вещи: фальшиво улыбаться уголками рта и открывать дверь. Больше ни для чего он был не пригоден. За столько лет службы в поместье его уже просто невозможно уволить. Он стал предметом интерьера – также пропах пылью и застыл.

Дверь жалобно скрипнула и показала холл дома. Внутри уже ожидала мать в траурной одежде, за вуалью поблёскивали слёзы на красных кругах под глазами. Как только Антуан вошёл в дверь матушка тут же попыталась приподняться, но ослабевшие тонкие руки, дрожа, обмякли и не дали нужную о пору телу. Матушка снова рухнула в кресло. Молодой фармацевт поставил портфель и сел на колени около женщины. Её руки, некогда самые нежные и тёплые, плавно опустились на запястья Антуана и чуть заметно сжали ладони.

– Твой отец умер из-за болезни несколько недель назад. – её пальцы похолодели и стали нервно мять руки сыну, нервно расстёгивая и застёгивая пуговицы на рукавах. – Он до последнего дня не пускал никого в кабинет. А Филипп и после смерти отца строго выполняет приказ – охраняет зелёную комнату. Отца закопал сам, но я видела лишь закрытый гроб и не больше. – подтягиваясь к уху сына перешла на шёпот мать. – Я боюсь здесь оставаться, вечерами они вдвоём будто ходят по второму этажу. – широко открывая заплаканные глаза посмотрела матушка.

Антуан провёл ладонью по холодным рукам и обнял мать. Она что-то тихо шептала про себя. Ещё долго Антуан успокаивал её. Позднее в честь приезда младшего сына за ужином зажгли свечи, которые после ухода отца в доме считались уже предметом роскоши. Одна из них в подсвечнике надломилась, но всё равно горела.

Недостаток свечей и наступающая ночь вынудили жильцов разбрестись по своим комнатам. Гостевая, куда разместили Антуана, приветливо встретила периной и зелёной софой рядом с ней. После давящей тесноты кареты, ужасных октябрьских дорог, в которых то и дело вяз дилижанс, встретить уютную кровать было сродни с тем чувством, которое испытывали больные чесоткой после мазей Антуана. Фармацевт с удовольствием зарылся поглубже в одеяла, как бы прячась от ужасной поездки, дрянных новостей и вновь осточертевшего уже за несколько часов поместья. Руки проскользили под подушкой и прижали её к носу, чтобы дать почувствовать первый и единственный приятный за сегодня запах. Свежие простыни пахли лавандовым мылом. Антуан уснул сразу. Усталость поборола чувство тревоги и дурные предчувствия.

На утро разразился дождь, ледяные капли барабанили по карнизу дома. Матушка сидела у камина и пыталась вязать. Большие спицы вырывались и падали, каждый раз вынуждая заново считать петли. Матушка всё время проговаривала счёт вслух, чтобы не забыть, но в конце концов она роняла вязание и всё начиналось заново. Из своего портфеля Антуан достал бумагу, чернила и перо, чтобы положить на столик около матушки, но не нашёл на нём свободного места. Всё занимали склянки разной формы и цвета. От каких-то пахло мятой и пустырником, от других душицей и зверобоем, но все они вместе по-настоящему воняли похлеще, чем в аптекарской лавке Антуана. Он стал собирать бутылки, чтобы положить лист, но его прервала рука матушки, которая потянула к себе сына, чтобы он расслышал:

– Он закрылся где-то у винтовой лестницы в правом крыле. Может быть, он в библиотеке… Может, это проклятие? – пробормотала мать.

- Милая матушка, - с поклоном начал Антуан. – В нашем веке не существует никаких проклятий.

- Твой отец не первый в нашем роду глава семьи, кто умирает в этом поместье, не дожив до сорока.

Антуан прихватил портфель и направился к скрипучей лестнице на второй этаж. Чем старше он становился, тем страшнее и загадочнее делалась эта часть дома. Каждый день жизни здесь его пугали наказаниями за нарушение своеобразного Рубикона, но теперь нужно было сделать шаг. От затылка до поясницы побежали мурашки.

Шаг - и скрипнула старая французская сосна. Ещё шаг - и в голове эхом раздался сюжет из сна. Так проскрипели ещё четырнадцать ступеней. Поднявшись наверх, Антуан увидел обнаглевшую от вседозволенности мышь. Она сидела на ковре и осторожно зализывала язвы на зелёном маленьком теле. В нос ударил знакомый запах чеснока и миазмов. Пройдя вперёд до двери кабинета, Антуан замер на секунду, но открыл дверь. Вонь шла отсюда. Видимо, тело убрали не сразу, и запах разложения пропитал мебель, которая была полностью зелёной: комод, стол, чернильницы и даже перья для письма были выкрашены в «Зелёный Шееле». Только огромное красное пятно на обоях над рабочим столом отца вырывалось из ансамбля зелёного ужаса.

Все полки с книгами были пусты, только кипа счетов, запачканная кровью, покоилась на столе. Под стулом лежал пистоль, вокруг валялись мухи и крысы, которые как грызли деревянный стол, так и сдохли с раздутыми тушками на месте последнего пира.

Там же был клок вымоченной в чём-то зелёной ткани, который сильнее всего прочего пах чесноком. Но Антуан наконец узнал этот запах, ещё недавно он принадлежал, как считали, лечебному снадобью – мышьяку. Предполагалось, что это одно из самых лучших лекарств практически от всех болезней и не только. В промышленности его тоже часто применяли.

– Краска состоит из мышьяка, поэтому здесь столько мёртвых крыс. – пробурчал Антуан, и привычным движением провёл рукой по застёжкам рюкзака.

Фармацевт нырнул в портфель и вынул колбу с пинцетом, на конце которого была промасленная тряпка. Умелым движением он поджёг её и поднёс к ткани, та загорелась ярко-синим. «Точно мышьяк», - подумал Антуан, затушил бумажку и рванул в сторону правого крыла.

Вдруг где-то лязгнул метал, и сквозь холодный полумрак стало раздаваться бурчание. Антуан открыл дверь и оказался в спасительном свете свечей. Но, только глаза привыкли к освещению, как сразу же стал виден хаос разбросанных книг, зелёных вещей и каких-то объедков. Среди этого сидел Филипп и, раскачиваясь из стороны в сторону, талдычил что-то про проклятие гниющему на полу отцу. Он так и не похоронил его.

– Брат! Я нашёл зацепку. Это Мышьяк… – с всё затухающим голосом проговорил Антуан.

Филипп что-то крутил в рукаве. Как вдруг, по-звериному зыркнул стеклянными глазами в сторону двери. На его лице не осталось волос: брови, ресницы и шевелюра были съедены ядом.

– Пока ты ездил по странам и тратил деньги семьи, Отец заставлял меня искать книгу, непонятно даже, для чего. Лишь только под конец своей жизни он рассказал о проклятии всех мужчин нашего рода. – Филипп, задрал рукава балахона, под которым оголилась гниющая кожа. Его рот как будто заулыбался, из-за того, что не хватало стянутой от язв кожи на щеках. – Точно такие же следы были у отца. Но я нашёл книгу, я излечу наш род от проклятия. Все, что нужно - это принести в жертву мёртвому отцу здорового сына.

Под светом свечей мелькнул нож и гниющее лицо Филиппа, в глазах которого мелькнул отблеск огня от газовой горелки.

8 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все