top of page

Наталья Бакирова. ВЕЧНЫЙ САД

Изольда Михайловна уставилась в глаза соседки тренированным взглядом педагога. Она была строга к людям. Особенно к тем, кто плохо знал математику. Кассирши в магазинчике за углом её побаивались; побаивалась, сама не зная почему, и соседка. Переминалась на пороге, торопилась объяснить:

– Иду из магазина, а эти – так и орут друг на друга, так и орут! Потом, смотрю, мужик стал цветы из окна выбрасывать. Их-то за что? Вот: знаю, что цветочки любите, так подобрала вам! – и она пихнула Изольде горшок, из которого торчали узкие и твёрдые, как пластмасса, листья. – Тёщин язык это.

Изольда подняла бровь.

– Сансевиерия. Что ж, спасибо.

Сансевиерия выглядела ухоженной и здоровой. Видимо, хозяйка о ней заботилась. А этот взял и выбросил. Уничтожать то, чему другой отдаёт время и силы? Так поступают только враги. Или мужья.

У самой Изольды ни врагов, ни мужей никогда не было, только ученики и цветы. Рос у неё хлорофитум, растрёпанный, бело-зелёный, похожий на кочку болотной травы. Колеус рос – соседка бы сказала: «крапивка» – не с красно-фиолетовыми листьями, как у всех, а особенный, редкий сорт «чёрный дракон». Спатифиллум стоял на подоконнике и несколько раз в год поднимал белоснежный парус цветка.

Но больше всего Изольда любила узамбарские фиалки. Любила за разнообразие сортов, за долгое неувядание букета. Самому красивому кусту, с махровыми красно-белыми цветами, дала даже имя – Императрица.

– Представь, вчера встречаю мужчину, – рассказывала Императрице Изольда, подходя к подоконнику с кружкой тёплой воды. – Молодой, импозантный… Здравствуйте, – говорит, – Изольда Михална… Добрый день, – говорю… А сама – не помню его! Понимаешь, не помню! То есть лицо-то знакомо, конечно, а как зовут – не помню… А? Это старость, как думаешь?

Императрица не желала думать о старости. И была, конечно, права.


Когда кто-то из родственников приглашал Изольду на день рождения, она первым долгом отправлялась в магазин и покупала отрезок шуршащей упаковочной бумаги. Дома выбирала растение, которое цвело особенно пышно. Красиво оборачивала горшок. Перевязывала яркой лентой. Цветов, конечно, было жалко, но Изольда не могла представить себя, явившейся без подарка. Пенсия же не позволяла почти ничего, кроме самой простой еды и лекарств. Зато было особенное отношение к вещам, которого не знают обеспеченные люди. Каждая вещь в доме – не случайна, каждая имеет историю.

Хрустальная ваза, например, осталась от мамы. Мама Изольды Михайловны тоже была учительницей, и весь сентябрь в этой вазе у неё стояли астры: белые, бордовые… Розы тоже дарили, но они начинали морщиться чуть ли не на следующий день. А скромные астры – держались.

– Ну, что молчишь? – говорила Изольда эухарису, назначенному в подарок племяннице. – К Светке не хочешь? – Изольда старалась не думать о том, что Светка не станет ухаживать за эухарисом, и, скорее всего, просто выбросит его, как только он отцветёт. – Я тебе обещаю: всё, с весны начну цветы для подарков выращивать отдельно. Какие-нибудь такие… красивые… чтоб не жалко.

Эухарис кивал и вообще держался достойно.


В июле, накануне Дня города, который всегда отмечался общим гуляньем, на клумбе у дворца культуры появились небольшие кустики с широкими крепкими венчиками. Венчики были разноцветные: бордовые, желтые, оранжевые. Герберы, – определила Изольда. Она простояла у клумбы полчаса. В комнатных условиях, ей было известно, и при надлежащем уходе герберы цветут круглый год.

Уходя, Изольда твёрдо решила вернуться – вечером. Ночью.


Она никогда раньше не выходила по ночам и теперь не узнавала знакомых улиц. Дома, погасившие почти все окна, затаились, отступили в кусты. Тускло горели фонари, через дорогу тянулись их длинные тени. Небо дышало холодом. Изольда оглянулась: ей вдруг показалось, что сзади идёт кто-то, сверлит спину недобрым взглядом. Но пусто было вокруг, ни одной живой души. И тихо. Только глуховато звучали её собственные шаги.

Герберы выглядели почти одинаково. В неверном свете фонаря их цвет было не разобрать: Изольде-то хотелось накопать, конечно, разных. «Эх, надо было днём заметить, какая где растет!» – подосадовала она на себя. Возникла мысль – отложить. Но это ж надо будет опять решиться выйти в чужой, незнакомый город.


Только нагнулась с тяпкой над ближайшим кустом, как за углом раздался надсадный кашель. Сердце подпрыгнуло, и – показалось Изольде – невероятно расширившись, застряло в грудной клетке. Изольда поняла, что сейчас умрёт. Однако умирать было ни в коем случае нельзя: приходилось спасать свою честь. Что скажут люди, найдя ночью у городской клумбы труп учительницы – отличника народного просвещения! – с тяпкой наизготовку? При этой мысли колени Изольды Матвеевны ослабели, и, еле успев выставить вперёд руки, она рухнула прямо в герберы.


Кашель между тем приближался; стали различимы слегка шаркающие шаги. Поняв, что подняться и уйти она уже не успеет, Изольда решилась лежать. А когда кашляющий товарищ пройдёт своей дорогой – тут же домой! Она не понимала, как вообще могла подумать сюда прийти. Лёжа на влажной холодной земле, Изольда отчаянно соображала: что скажет, как объяснит и своё распластанное положение, и тяпку – хотя тяпку она просто бросит – если её всё же заметят?

Но простуженный ночной бродяга не заметил ничего. Он стоял теперь совсем рядом с Изольдой и, кажется, никуда больше идти не собирался.

Послышалось кряхтенье.

Изольда осторожно повернула голову и скосила глаза. Фонарь светил в спину пришедшего, так что ни лица, ни написанных на нём намерений Изольда разобрать не могла. Взгляду представился только тёмный силуэт – тучная фигура, увенчанная широкополой шляпой. Фигура прочно утвердилась на месте, наклонилась и принялась что-то делать на клумбе. Уверенная в своей хулиганской безнаказанности.

– Да как вам не стыдно! – услышала Изольда негодующий голос и с ужасом опознала его как свой собственный.

– А-а-а! – фигура схватилась за сердце, стала оседать, тяпка (тоже с тяпкой!) со стуком упала на асфальт. Изольда поспешно встала на карачки, с трудом разогнулась и – успела-таки подставить плечо.


– У вас есть валидол?

Фигура утвердительно закивала, зашарила по карманам, Изольда выхватила из её рук плоскую коробочку, молниеносно добыла таблетку и впихнула фигуре под язык. Они потихоньку переместились к краю дороги и сели под фонарём прямо на асфальт. Фигура продолжала сдавленно охать, испуганно косясь на Изольду.

– Маша! Тимофеева! – пригляделась та.

Маша была старостой в классе первого Изольдиного выпуска. Разница в возрасте между ними составляла всего десять лет.

– Напугали вы меня, Изольда Михайловна… – пожаловалась Маша. – Всегда были строгой, мы – ух, как вас боялись! Даром, что молоденькая…

Изольда вздохнула. В то время, сразу после института, она сама очень боялась. Вдруг не сможет завоевать авторитет? Вот и добивалась почти армейской дисциплины.

– Поверите, – голос у Маши всё ещё немного дрожал. – Ещё долго, после школы даже, я, как что-то не совсем правильное сделать хочу – всё вас вспоминаю. Пошла вот… – покосилась она, – кустик выкопать, а вы тут как тут: «Как не стыдно!» – Маша вдруг засмеялась, и Изольда засмеялась, признаваясь сквозь неловкий этот и не совсем натуральный смех, что вот и она, тоже, по цветочки пошла, так что совсем и не надо было на Машу кричать-то…

– Так давайте, я быстренько и себе и вам накопаю! – обрадовалась Маша.

– Не надо, – Изольда как-то враз обессилела. Подумала: а до дома-то как далеко...

– Пойду уж я… Не надо…

– Как не надо? Надо! – строго сказала Маша. – Для кого беречь-то? Всё равно всё обоссут, всё вытопчут! Праздник же!


С утра Изольда чувствовала жар, тяжесть, ломило суставы, но герберы рассадила по горшочкам. Они прижились, все пять кустиков. Видно, у Маши была лёгкая рука. Кстати приближался день рождения племянницы. Изольда Матвеевна, как всегда, пошла в магазин, взяла целлофана, тут же попросила открытку. Дома покрасивее обернула горшочек, открытку пристроила среди зеленых бархатных листьев.

Долго глядела на то, что получилось. Потом, отперев дверь, вышла на лестничную площадку и с грохотом спустила подарок в мусоропровод – даже открытку не вытащила.

Вслед отправились все остальные герберы.


Ей сразу стало легко.

– Н-ну! – по-боевому оглядела дом. – И что же мы будем дарить?


Как назло, ни одно растение не цвело. Даже спатифиллум убрал свой парус. С бьющимся сердцем, уже предчувствуя – да что там! – уже зная, ведь она только вчера поливала их, Изольда подходила к одному подоконнику, к другому… Нет, ничего подходящего. Хлорофитум – смешно. Сансевиерия – глупо. Ничего нет, ничего не годится... Колеус! – осенило её. Чёрному дракону и цвести не надо, он такой яркий и пёстрый!

Однако дракон, стоило взглянуть на него как на будущий подарок, оказался стар, облезл и уродлив. Нижние листья опали, были видны кривые голые стебли. Задеревеневшие, как мозоль.

– Да, дружок, подвёл ты меня, – сказала ему Изольда.

А на соседнем подоконнике, роскошная, праздничная – блистала Императрица.

Изольда старалась на неё не смотреть. Но та звала, притягивала – Изольда, не выдержав, подошла. Императрица протянула листья, как ладони.


Племяннице она подарила хрустальную мамину вазу.


Изольда Михайловна дожила до восьмидесяти двух лет и умерла тихой и, должно быть, лёгкой смертью – просто не проснулась однажды утром. На её могиле посадили куст акации, которая бурно разрослась и цветёт душисто и ясно каждую весну. Домашние цветы разошлись по родственникам, в память о немного странной, но, в общем, невредной тётке. Только редкая узамбарская фиалка с махровыми красно-белыми цветами никому не досталась – она зачахла после смерти хозяйки необъяснимо и быстро, как отравленная.

17 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все
bottom of page