Наталья Козаченко. Журавли и синицы

Десять лет назад я не задумывался о жизни, о ее подводных течениях, о том, что движет человеком. Было мне тринадцать, когда наступил момент первого осознанного выбора.

Жарким августовским днем я тащился вслед за родителями к пристани, нес небольшой, но неудобный чемоданчик, перехватывая его то левой, то правой рукой. Он не был тяжелым: основное неделей раньше переправили в другой город. В город, куда я с отцом нынче провожал мать.

До пристани всего ничего, минут пятнадцать небыстрого хода, но сегодня за полчаса осилили лишь половину пути. Обыкновенно тормозила всех отцовская негнущаяся нога: фронтовое ранение. Сегодня не торопилась мать, отец же как будто подталкивал, тянул за руку, по шее его текли капли пота, мокрые короткие волосы вспыхивали вдруг под солнечными лучами. Почему-то я видел все как в лупу: выпукло и подробно. Вот мать привычно убрала за ухо прядь волос, повернула голову к синему нашему кинотеатру «Волна», остановилась и стала разглядывать, как будто обнаружила впервые резные наличники окон и ждала, что одна из дверей распахнется со скрипом. Дверь чуть дрогнула – я это видеть не мог, но почему-то видел – словно раздумывала, а потом и правда приоткрылась немного и сразу с едва слышимым щелчком захлопнулась. Мать задержала дыхание, скулы ее побелели, а глаза затянула влажная, почти непрозрачная пленка.

Дошли наконец до лестницы, ведущей к пристани. Отцу по ней трудно спускаться. Можно было идти другой, длинной дорогой, без всяких лестниц. Он выбрал короткий путь. Я его понимал: нельзя рубить хвост собаке по кусочкам.

– Ленька, – попросил отец, – подожди мамку внизу.

– Не беги сломя голову, – добавила мать и взяла отца за руку.

Не стал спорить, спустился, не оглядываясь, мне их нежности противны до зубовного скрежета. Она нас с отцом предала, сбежала! Обо мне никто не вспомнил, даже не спросили, хочу я остаться здесь или поехать с ней. Словно меня нет. Словно главное – их чертова, чертова любовь!

Я смотрел, как мать спускается по лестнице: светлое платье в глупый мелкий цветочек, волосы на голове валиком, ямочки на щеках. Высокая, выше отца на полголовы, и всегда туфли на каблуках. Чтобы разница казалась еще больше? Для чего? Все, что раньше проходило мимо моего внимания, лезло сегодня в душу, собиралось в плотный, не дававший дыхнуть ком, отдавалось в сердце тупой болью.

– Не злись, злость уничтожает человека, – мать подошла, встала рядом, взъерошила мои волосы, – когда-нибудь ты поймешь нас с отцом. Не сейчас, теперь в тебе только обида, ее нужно перетерпеть. Сможешь?

– Не знаю, – пробормотал я нехотя. Может быть, она права?

– В конце концов, я не на северный полюс уезжаю. Два года – не вечность.

– Это надо обязательно? Ну, уезжать обязательно? – я готов был откусить себе язык: не удержался, – ладно, чего теперь.

Объявили посадку. Мы одновременно взглянули вверх: пусто. Засуетились тетки с перекинутыми через плечи узлами и сумками. Мать прошла последней, обернулась: не меня искали ее глаза. Теплоходик гуднул, зашумела выталкиваемая водометом вода, судно развернулось, проплыли перед глазами большие буквы «Заря». Волны плеснули в деревянные доски, солнечный луч выглянул из-за набежавшей тучки, тысячи мелких осколков колыхнулись, словно раскололось большое зеркало. Глазам стало больно от нестерпимо ярких бликов. Пахло яблоками: вчера был Яблочный спас и в садах ветки почти касались земли под тяжестью спелых плодов. Вчера оставалась надежда, что все еще поправимо. А сегодня мать уехала и вернуть ничего невозможно, как невозможно собрать тысячу осколков в целое зеркало.

День все не кончался, солнце как приклеенное висело в небе. Я сидел на бревне возле реки и не мог заставить себя сдвинуться с места. Думал. Они любили друг друга, отец и мать, и у меня не возникало мысли, что когда-нибудь они разбегутся. Значит, где-то я неправильно понимал, но найти изъян в рассуждениях не мог. Не мог, и всё тут!

…Окна в доме были темны. Дважды привычно скрипнула дверь. Тихо. Словно покойника вынесли, пронеслась в голове нелепая мысль.

– Ну что, Ленька, надумал чего иль нет? – голос раздался из кухни.

– Батя, ты чего в потемках?

Щелкнул выключателем. Отец сидел за пустым столом, и по всему выходило, что не вставал с той самой минуты, как вернулся с пристани.

– А чего мне думать? Вы за меня решили всё, и где жить, и сколько, – нарочно грубил, лезла из меня ненужная детская злость, почти ненависть к отцу.

– Не отпустило, значит. Обидки нянчишь… Ладно, раз своим умом не богат... Я скажу, а ты думай, прежде того чтобы выводы делать и итоги подводить. Да собери чего-нибудь, повечеряем.

Я достал сваренную матерью утром картошку, поставил миску с малосольными огурцами, нарезал сала и хлеба, достал из шкафчика бутылку водки, налил полную стопку и, подумав, плеснул на дно второй. Отец хмыкнул, но промолчал. Тикали часы на стене, пару раз по окнам мазнуло светом и раздавался мотоциклетный треск. Задавать вопросы не стал, знал, что услышу и про работу завучем и про материного брата, которому нужна помощь. Ерунда все. Отмазки. Помощь родне, конечно, дело правильное, но все мы знали, что она уезжает навсегда. Знали и молчали. Это бесило больше всего.

– Выхода всегда два, Леонид. Только два, – сказал отец и быстро, за один глоток, опустошил свою стопку. Рука его чуть дрогнула, и тонкая струйка протекла на подбородок.

За несколько сегодняшних часов мы оба стали другими. Время пронеслось над нами, покрыло пылью старости отцовский костюм, залоснило брюки на коленях, сетью морщин скукожило башмаки. Рука держала стопку, и стопка эта утратила прозрачность и остроту граней. Я мотнул головой, отгоняя морок, и выпил свой глоток, обжегший гортань. Схватил огурец, унимая жжение.

Ели молча, быстро, словно опасались нечаянных, ненужных слов. Словно оба знали, что спустя два года все повторится: пристань, теплоходик, запах яблок, нестерпимые блики на воде, будто разбилось большое зеркало. Только уезжать буду я. Еще минуту назад я был железно уверен в том, что останусь здесь, с отцом. Пока не решу, куда буду поступать после десятого. Потому что это мой выбор, мой, а не родителей. Но странное мимолетное видение недалекого будущего заставило переменить мои планы. Что это было? Предчувствие? Чужая сильная воля будто схватила за шиворот и потащила, а у меня не хватало сил сопротивляться.

– Ты остался здесь потому, что я так решил, – нарушил тишину отец, – пора тебе оторваться от мамкиной титьки.

– И срок установил для отрыва тоже ты? – губы мои задрожали. – Меня спросить забыли? Я вам вещь, что ли?

– Да. Есть такое дело. Два года тебе дадено, чтобы ст