Ольга Грушевская. Почтальон! Звоните громче и дольше!



Отрывки из записей Ольги Грушевской о Елене Басиловой, октябрь 2012 г.




... «Почтальон! Звоните громче и дольше!» - читаю я на листке бумаги, пришпиленном на двери своей соседки, и жму изо всех сил на кнопку звонка. Может, у меня получится громче?

И чем она только там занята в полночь, что надо прилагать такие усилия?

Полночь... тишина... время, когда наша «ночь» сменяется на ее «день». Может быть, она пишет? Может, разбирает архивы? Расставляет книги? Или пьет жасминовый чай, слагая мозаику звуков, рождающих поэтические строки? А может, ворожит в своей переполненной артефактами квартире - ковчеге, затерянном в современном мегаполисе?

За дверью - движение, вход в Страну чудес приоткрывается, я захожу...


...Мое знакомство с Алёной происходило постепенно, не быстро. О таинственной Алёне, талантливой поэтессе и заступнице интересов писателей, я слышала еще в юности - от своей бабки Зинаиды , но большого значения тому не придавала: мало ли кем бабушка восторгалась – вокруг нее всегда были «гении», да и что мне, восемнадцатилетней, было за дело до чудаковатой поэтессы!

Но сегодня, оглядываясь назад и вспоминая бабкины реплики и комментарии, обрывки событий, отчетливо понимаю, что Зинаида Алёну любила, искренне ценила ее талант и всячески поддерживала в официальных Союза. Но сама я лично никогда с Алёной не встречалась, пока... пока та после смерти своей знаменитой матери Аллы Рустайкис, проживавшей в кооперативе «Драматург» на Аэропорте, не переехала в ее квартиру и не стала нашей соседкой. Хотя и потом... я долго не догадывалась, что та, Зинаидина, Алёна и задумчивая женщина с копной заколотых волос, с которой я так часто пересекалась в подъезде и рядом с домом, - одно и то же лицо.

На самом деле Алёна Басилова, знаменитая Бася, как ее называли современники, была дочерью Аллы Рустайкис - актрисы, поэта, автора стихов к знаменитой песне «Снегопад», и Николая Басилова, композитора и театрального режиссера, который закончил мастерские Мейерхольда по актерскому и режиссерскому мастерству. Басилов был учеником и ассистеном Мейерхольда, и великий режиссер ему очень доверял.

«Папа был блистательным композитором-стилистом, - рассказывает мне Алёна, – который восстановил в России оперы-буфф. Он был коллекционером и собрал огромный «мешок» Оффенбаха, в мешке хранились оригинальные рукописи и ноты композитора. Он научил и мою маму сочинять оперы-буфф. Я родилась под эту музыку – как раз тогда мама писала оперу и «была беременной» не только мной, но и музыкальной работой!»


Ида Яковлевна Хвасс, 1922 г.

Бабушка же Алёны талантливая пианистка Ида Хвасс (мать Аллы Рустайкис) доводилась кузиной сестрам Коган, известным как Лиля Брик и Эльза Триоле. Именно в доме Иды Яковлевны Владимир Маяковский познакомился с юной Эльзой, будущей писательницей, которая и привела его к своей сестре Лиле, бывшей уже тогда по мужу Брик.


Квартира Алёниной семьи в доме на Садовой-Каретной была поистине особенной. Кто-то квартиру эту называл модным салоном, а кто-то - артистическим ковчегом, но Алёне не нравятся эти сравнения. «Что за глупости! - восклицает она. - Это была обыкновенная московская квартира! Но она была единственным в Москве местом, где можно было читать стихи и свободно себя выражать».

На Садовой-Каретной побывало множество творческих личностей: поэтов, прозаиков, художников, артистов, уже в то время маститых, а также тех, к кому известность пришла позже. Частыми гостями здесь были поэты Леонид Губанов (впоследствии муж Алёны), Инна Лиснянская, Иосиф Бродский, Булат Окуджава, ленинградские поэты Виктор Кривулин , Глеб Горбовский и многие другие. «У меня перебывал весь Питер!» говорит Алёна.


Вот что пишет Генрих Сапгир об этих встречах: «Без Алёны Басиловой Москва 60-70-х была бы, боюсь, неполна. Дом ее стоял прямо посередине Садового кольца, примерно напротив Эрмитажа, рядом был зеленый сквер. Теперь ни этого дома, ни сквера давно нет... А когда-то с раннего утра или посредине ночи мы кричали с улицы (она жила на третьем этаже ): - Алена!!! - и соседи, как понимаете, были в восторге.

В ее просторной старомосковской квартире кто только не перебывал, стихи там читали постоянно. Помню кресло в стиле Александра Третьего, вырезанное из дерева, как бы очень русское: вместо ручек топоры, на сиденье - деревянная рукавица. Здесь зачинался и придумывался СМОГ в пору, когда Алена была женой Лени Губанова. Здесь пили чаи и Андрей Битов, и Елизавета Мнацаканова - такие разные личности в искусстве».

Безусловно, выросшая в таком окружении, Алёна впитала в себя дух времени и особое бунтарское начало. Это была личность неординарная, эпатажная, чувственная, и, как говорят сегодня, сверхпродвинутая. Мечтательная и жизнеутверждающая одновременно. Возможно ли, чтобы все эти качества соединились в одном человеке?! Оказалось, возможно. И не только соединились, но и на долгие годы сохранились в ней чистота и острота восприятия мира.


Интересны воспоминания Заны Плавинской , которая пишет: «В короткой юбке, с летящими волосами, на бешеных скоростях мотоциклетки, Бася гоняла по Москве, и шлейф первых рокеров сопровождал ее всюду. Ей было 15 лет, когда бродильный элемент Евтерпы ударил в гены, Муза явилась, и мир изменился. В голове, в ритме гонки, засвистели анапесты и хореи, на лету охватываясь рифмой, рождая диковинные метафоры. Она стала кумиром и романтическим символом СМОГа. В своём салоне на Садовой-Каретной Алёна была раффлезия - цветок богемы, похищающий сердца. От жены Губанова сходило с ума пол-Москвы». И далее там же: «Но даже стихотворчество не смогло вобрать в себя всю природную энергию. Живая сметливость, твердая рука и точный глаз обернулись многолетней забавой.

Королева зеленого поля владела кием, шаром и лузой с блистательным мастерством. Она производила фурор в бильярдном павильоне сада Баумана, где когда-то прогуливался Чаадаев, “всегда мудрец, но иногда мечтатель”…».



Эдуард Лимонов в «Книге Мертвых» вторит ей: «Алена была, что называется, модная девочка. В стиле 60-х годов, в мини-юбках, длинноногая, длинноволосая, в высоких сапогах, с черным пуделем. В России такие девочки были тогда жуткая редкость. Зато они встречались в западных журналах, где обычно стояли рядом со знаменитыми людьми. Гений андеграунда, признанный таковым чуть ли не в семнадцать лет, Губанов, очевидно, посчитал, что имеет право на такую девочку. ... Я бывал у Алены в ее (она шла в ногу со временем, жила если не по Гринвичу, то по Сан-Франциско) комнате, где стены были окрашены в черный и чернильный цвета, пахло жжеными палочками, на низких матрасах лежали домашние - крашеные - покрывала в хиппи-стиле и такие же подушки. Кто-то ее наставлял и привозил тряпки. В общем, вполне Сан-Франциско, Ашбери-Хайтс того же времени».


...И вновь я смотрю на Алёну сегодняшнюю – мы то сидим на кухне, то уходим в комнаты. В пространстве своих владений она перемещается легко, словно незаметно приподнимается в воздухе и парит над всякого рода препятствиями, в большом количестве расставленными для чужого спотыкания: над антикварной мебелью, над огромным столом с резными ящиками - в центре комнаты, над бесконечными стопками разновеликих книг, этажерками. Всюду многочисленные картины, рукописи, фотоальбомы, журналы. Я поспешно двигаюсь за хозяйкой, пытаюсь не уступить ей в ловкости, но делаю шаг и... опрокидываю букет с хризантемами, стоящий в высокой изящной вазе. Цветы обреченно летят на пол, разбиваются на бело-зеленые осколки лепестков,