Ольга Грушевская. Шишел-Мышел (дверь)

1.

Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана: «Буду резать, буду бить! С кем останешься дружить?»


Детская считалка

– Вышел месяц из тумана, – весело напевал молодой мужчина. – Набирай ложку!

– Вынул ножик из кармана, – игриво вторила ему молодая женщина. – Ну-ка, ложку в рот!

Девочка ела медленно и без аппетита. Чего только ни делали ее родители, к каким ухищрениям ни прибегали: к уговорам-увещеваниям, сказкам, взывали к разуму, кричали – ничего не менялось.

Мама была молодой и красивой и очень деятельной, готовила хоть и без изысков, зато быстро; ловко раскидывала белые тарелки по белой скатерти: «К столу-у-у!» – звала мужа и дочку, а сама уже была вся в нетерпении: когда же вся эта однообразная церемония, закончится, чтобы поскорее вымыть посуду, освободиться от кухни и заняться, наконец, интересными делами – мир был таким огромным!

Папа был тоже молодым и красивым и очень умным; приходил тут же, по-деловому садился за стол, шутил, а потом ел с аппетитом, присущим молодому человеку, молча и быстро, так как надо было поскорее покончить с трапезой и приступить к чему-то очень важному, например запускать в космос аппараты, рассчитывать траектории полета – мир был таким бескрайним!

А девочка никуда не торопилась. Ее мир не был большим и бескрайним и существовал не где-то, а рядом с ней. Ей вполне хватало ее комнаты с куклами и мишками, сада с цветами и стрекозами и улицы за забором старого дома, ведущей к станции. Она осматривала свои маленькие владения, и на душе становилось спокойно и радостно. Девочка садилась на корточки и внимательно следила за тем, как муравьи тащат соломинку, как трясогузка горделиво разгуливает по дорожкам, как лихо скачут белки по веткам. Иногда она поднимала глаза к небу и рассматривала облака, но лететь к ним совсем не хотелось.

Все эти завтраки-обеды-ужины девочка ждала с обреченной грустью, потому что знала, чем они кончатся, и всегда у нее внезапно находился предлог, чтобы оттянуть момент, задержаться: то карандаш ломался, то оставался последний штрих на картинке, то тапка с ноги сваливалась и исчезала под шкафом, то мыло выскальзывало из рук и как лягушка ускакивало под ванну, то… то…

– Да сколько же звать тебя надо?! – мама появлялась за спиной и вздыхала. – И что же на этот раз?

И появлялась тапка, и мыло возвращалось в мыльницу, и карандаш быстро точился и дорисовывал картинку. В руках у мамы все спорилось.

Но все-таки дело было, наверное, не в маминой еде: не в комках манной каши, не в рыбе‑наваге, от которой почему-то чесались губы, не в том, что чай казался горячим, а пирожные липкими. Конечно же нет. Просто девочку все отвлекало. Отвлекала муха, чистящая лапки на оконном стекле; отвлекала тень от ложки, которой если двигать, то можно было увидеть, как тень принимает разные формы.

– Ешь!

Отвлекала птичка-пищуха, которая, словно юркая мышка, бегала по стволу старой вишни, что росла за окном.

– Жуй!

Отвлекали крошки на клеенке, из которых можно было сложить смешные фигурки.

– Опять застыла? Перестань мечтать!

Отвлекала мелодия, которую она пела во сне, а теперь силилась вспомнить.

– Прекрати держать за щекой!

Отвлекал солнечный луч, который светил прямо в глаза, но если прищуриться, то можно было увидеть радугу.

– Пока не съешь, из-за стола не выйдешь! Так и будешь сидеть до обеда!

Отвлекала большая супница в буфете в замысловатых розочках.

– Не хочет, пусть не ест! – не выдерживал умный папа.

– Нет, пусть ест! – возражала заботливая мама, собирая тарелки. – Она не может оставаться голодной. Она и так худая!

– Захочет, придет сама.

– Мне некогда целый день торчать на кухне и вас обслуживать. Сделал дело – гуляй смело! Давай-ка, моя дорогая, не задерживай нас.

– Ты слышала, что мама сказала? – хмурился папа. – Ты нас задерживаешь, быстро доедай! Все дети как дети, съели и побежали, а ты – тянучка, время не жалеешь!

Девочка молчала. Она знала, что все дети как дети, но еще она знала, что мама с папой ее очень любят, что они все для нее делают, а она их подводит и задерживает в их большом и взрослом мире, и больше всего на свете ей хотелось исчезнуть – исчезнуть в никуда.

Так и происходило.

– Ну, всё! – в отчаянии восклицала красивая мама. – Ты сама до этого доводишь! Всё! Терпение лопнуло! Вставай и отправляйся в ванную! Там будешь думать, о чем хочешь, и фантазировать, что хочешь, а потом придешь доедать холодную кашу!

Девочка оказывалась в ванной, дверь захлопывалась, громко щелкала задвижка, и выключался свет.

– Вот сиди теперь взаперти, в темноте! Так тебе и надо! – добавляла расстроенная мама. – И думай, какая ты эгоистка! У всех куча дел, а ты вечно резину тянешь, фантазерка!

Девочка сначала по привычке плакала и стучала ладонями в закрытую дверь: «Открой! Мама, открой!», дергала за ручку и снова плакала, но потом постепенно успокаивалась и садилась на край старой ванны. Наступало ее время.

В ванной было темно. Тусклый свет слегка просачивался сквозь мутное дверное стекло, придавая предметам непривычные очертания и иные формы. Большие квадраты старой половой плитки напоминали растрескавшуюся шахматную доску, на которой черные элементы выливались из своих границ и неровными пятнами расползались по светлым полям. Ванна превращалась в черную пропасть с грязно-серыми краями. Хотелось нырнуть вниз и лететь вниз головой до другого края земли. Пропасть звала и пугала, и девочка тянула за клеенчатую штору, чтобы не смотреть в бездонную тьму. Столбики голубеньких цветов на кафеле, веселеньких при электрическом свете, в темноте, превращались в замысловатые цепочки следов пищухи, похожей на мышь. Тихие звуки в трубах урчали, бурлюкали и привычно складывались в слова, и вот уже девочка различала, как кто-то знакомый опять ей ласково шепчет:

Шишел-Мышел

Сел на крышу…

И девочка начинала вторить «Шишел-Мышел» и неловко танцевать, складывать ноги в реверансы и кружиться в тесном пространстве ванной комнаты.

Шишел-Мышел…

Потом она смотрела в зеркало и видела там свой худенький черный силуэт. Размытый силуэт ей нравился. Вроде она, а вроде и не она. Это мог быть кто угодно, и с ним можно было дружить и никуда не торопиться. Она поворачивала кран и включала тонкую струйку воды, мочила указательный палец и водила им по зеркалу, рисуя водой нос, рот, глаза.

Шишел-мышел… – улыбалась девочка и пририсовывала другу-отражению уши.

Шишел-Мышел…

А позже садилась в углу на скамее