Ольга Грушевская. Шишел-Мышел (дверь)

1.

Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана: «Буду резать, буду бить! С кем останешься дружить?»


Детская считалка

– Вышел месяц из тумана, – весело напевал молодой мужчина. – Набирай ложку!

– Вынул ножик из кармана, – игриво вторила ему молодая женщина. – Ну-ка, ложку в рот!

Девочка ела медленно и без аппетита. Чего только ни делали ее родители, к каким ухищрениям ни прибегали: к уговорам-увещеваниям, сказкам, взывали к разуму, кричали – ничего не менялось.

Мама была молодой и красивой и очень деятельной, готовила хоть и без изысков, зато быстро; ловко раскидывала белые тарелки по белой скатерти: «К столу-у-у!» – звала мужа и дочку, а сама уже была вся в нетерпении: когда же вся эта однообразная церемония, закончится, чтобы поскорее вымыть посуду, освободиться от кухни и заняться, наконец, интересными делами – мир был таким огромным!

Папа был тоже молодым и красивым и очень умным; приходил тут же, по-деловому садился за стол, шутил, а потом ел с аппетитом, присущим молодому человеку, молча и быстро, так как надо было поскорее покончить с трапезой и приступить к чему-то очень важному, например запускать в космос аппараты, рассчитывать траектории полета – мир был таким бескрайним!

А девочка никуда не торопилась. Ее мир не был большим и бескрайним и существовал не где-то, а рядом с ней. Ей вполне хватало ее комнаты с куклами и мишками, сада с цветами и стрекозами и улицы за забором старого дома, ведущей к станции. Она осматривала свои маленькие владения, и на душе становилось спокойно и радостно. Девочка садилась на корточки и внимательно следила за тем, как муравьи тащат соломинку, как трясогузка горделиво разгуливает по дорожкам, как лихо скачут белки по веткам. Иногда она поднимала глаза к небу и рассматривала облака, но лететь к ним совсем не хотелось.

Все эти завтраки-обеды-ужины девочка ждала с обреченной грустью, потому что знала, чем они кончатся, и всегда у нее внезапно находился предлог, чтобы оттянуть момент, задержаться: то карандаш ломался, то оставался последний штрих на картинке, то тапка с ноги сваливалась и исчезала под шкафом, то мыло выскальзывало из рук и как лягушка ускакивало под ванну, то… то…

– Да сколько же звать тебя надо?! – мама появлялась за спиной и вздыхала. – И что же на этот раз?

И появлялась тапка, и мыло возвращалось в мыльницу, и карандаш быстро точился и дорисовывал картинку. В руках у мамы все спорилось.

Но все-таки дело было, наверное, не в маминой еде: не в комках манной каши, не в рыбе‑наваге, от которой почему-то чесались губы, не в том, что чай казался горячим, а пирожные липкими. Конечно же нет. Просто девочку все отвлекало. Отвлекала муха, чистящая лапки на оконном стекле; отвлекала тень от ложки, которой если двигать, то можно было увидеть, как тень принимает разные формы.

– Ешь!

Отвлекала птичка-пищуха, которая, словно юркая мышка, бегала по стволу старой вишни, что росла за окном.

– Жуй!

Отвлекали крошки на клеенке, из которых можно было сложить смешные фигурки.

– Опять застыла? Перестань мечтать!

Отвлекала мелодия, которую она пела во сне, а теперь силилась вспомнить.

– Прекрати держать за щекой!

Отвлекал солнечный луч, который светил прямо в глаза, но если прищуриться, то можно было увидеть радугу.

– Пока не съешь, из-за стола не выйдешь! Так и будешь сидеть до обеда!

Отвлекала большая супница в буфете в замысловатых розочках.

– Не хочет, пусть не ест! – не выдерживал умный папа.

– Нет, пусть ест! – возражала заботливая мама, собирая тарелки. – Она не может оставаться голодной. Она и так худая!

– Захочет, придет сама.

– Мне некогда целый день торчать на кухне и вас обслуживать. Сделал дело – гуляй смело! Давай-ка, моя дорогая, не задерживай нас.

– Ты слышала, что мама сказала? – хмурился папа. – Ты нас задерживаешь, быстро доедай! Все дети как дети, съели и побежали, а ты – тянучка, время не жалеешь!

Девочка молчала. Она знала, что все дети как дети, но еще она знала, что мама с папой ее очень любят, что они все для нее делают, а она их подводит и задерживает в их большом и взрослом мире, и больше всего на свете ей хотелось исчезнуть – исчезнуть в никуда.

Так и происходило.

– Ну, всё! – в отчаянии восклицала красивая мама. – Ты сама до этого доводишь! Всё! Терпение лопнуло! Вставай и отправляйся в ванную! Там будешь думать, о чем хочешь, и фантазировать, что хочешь, а потом придешь доедать холодную кашу!

Девочка оказывалась в ванной, дверь захлопывалась, громко щелкала задвижка, и выключался свет.

– Вот сиди теперь взаперти, в темноте! Так тебе и надо! – добавляла расстроенная мама. – И думай, какая ты эгоистка! У всех куча дел, а ты вечно резину тянешь, фантазерка!

Девочка сначала по привычке плакала и стучала ладонями в закрытую дверь: «Открой! Мама, открой!», дергала за ручку и снова плакала, но потом постепенно успокаивалась и садилась на край старой ванны. Наступало ее время.

В ванной было темно. Тусклый свет слегка просачивался сквозь мутное дверное стекло, придавая предметам непривычные очертания и иные формы. Большие квадраты старой половой плитки напоминали растрескавшуюся шахматную доску, на которой черные элементы выливались из своих границ и неровными пятнами расползались по светлым полям. Ванна превращалась в черную пропасть с грязно-серыми краями. Хотелось нырнуть вниз и лететь вниз головой до другого края земли. Пропасть звала и пугала, и девочка тянула за клеенчатую штору, чтобы не смотреть в бездонную тьму. Столбики голубеньких цветов на кафеле, веселеньких при электрическом свете, в темноте, превращались в замысловатые цепочки следов пищухи, похожей на мышь. Тихие звуки в трубах урчали, бурлюкали и привычно складывались в слова, и вот уже девочка различала, как кто-то знакомый опять ей ласково шепчет:

Шишел-Мышел

Сел на крышу…

И девочка начинала вторить «Шишел-Мышел» и неловко танцевать, складывать ноги в реверансы и кружиться в тесном пространстве ванной комнаты.

Шишел-Мышел…

Потом она смотрела в зеркало и видела там свой худенький черный силуэт. Размытый силуэт ей нравился. Вроде она, а вроде и не она. Это мог быть кто угодно, и с ним можно было дружить и никуда не торопиться. Она поворачивала кран и включала тонкую струйку воды, мочила указательный палец и водила им по зеркалу, рисуя водой нос, рот, глаза.

Шишел-мышел… – улыбалась девочка и пририсовывала другу-отражению уши.

Шишел-Мышел…

А позже садилась в углу на скамеечку и с улыбкой засыпала.

…Она знала, что мама и папа очень хорошие, и это лишь ее вина, что она такая медленная и нескладная.

Шишел-Мышел

Сел на крышу…

– Ну всё, хватит, выходи! Достаточно сидеть в темноте! И прекрати притворяться, что тебя нет или что ты спишь! Мы уходим, а ты марш на кухню доедать кашу!

Шишел-Мышел

Сел на крышу,

Шишел-Мышел

Взял –

И вышел!

2.

Шла машина темным лесом

За каким-то интересом,

Инте-инте-интерес,

Выходи на букву «эс»,

а на буквочке звезда,

там, где ходят поезда.

Если поезд не пойдет,

машинист с ума сойдет.

Детская считалка

На указателе машина свернула направо, и извилистая дорога повела вглубь поселения. Шоссе было влажным и в воскресный день пустынным. Утренний июньский туман стелился по окрестным полям, сочился в перелески, и через открытый люк приятно проникал в машину прохладный воздух.

Да, все изменилось. Неизбежно наступал город: поля повсюду застраивались однотипными коттеджами, сплошь и рядом громоздились нелепые торговые центры, вдали, где всегда голубело небо, теперь торчали современные конструкции, уютную трехэтажную школу красного кирпича потеснил большой серый монстр из нескольких корпусов с переходами.

Нет-нет, она все делает верно, все правильно, имение давно надо было продать – пока его не смел мегаполис, да и содержание реликвии требует слишком больших средств, сил и времени, а при ее городской занятости это все нереально. Да и ради чего? Бо́льшую часть времени они с мужем проводят в Праге, там же, в университете, учится и сын – дом давно уже никому не нужен. Эх, надо было еще раньше расстаться с этим динозавром, да только всё что-то останавливало, что-то мешало, удерживало. И вот – по настоянию домочадцев – она выставила дом на продажу.

Найти желающих купить старое имение непросто, для покупателя это все равно что купить древний замок – вместе с престижем приобретаешь кучу проблем: ремонты, налоги, непредвиденные траты, одним словом, покупаешь личную черную дыру.

Продажу ведет агент: созванивается, возит в дом немногочисленных клиентов, но вот уже третий раз за последний месяц показывать дом вызывается она сама – стечение обстоятельств: третий раз неожиданно появляется «окно» и она шутливо пишет агенту в чате: «Дом зовет меня – сегодня еду сама».

Машина вырулила на липовую алею и остановилась в тупике у больших ворот. Столбы от времени покосились, ворота разъехались, и между створками образовывалась щель, сквозь которую виднелся большой дом с темным фасадом.

Тася порылась в сумке и извлекла тяжелую связку разнокалиберных ключей. Калитка со щелчком открылась, и она зашла на участок. Выбрав ключ побольше, она отперла массивный навесной замок, распахнула тяжелые створки прогромыхавших ворот, въехала на участок, припарковалась и проделала обратную процедуру с воротами и замками.

Раздался звонок телефона, агент сообщал, что клиенты выехали и через час прибудут.

По дорожке, выложенной потрескавшейся плиткой, Тася направилась к дому, стоявшему поодаль среди большого пролеска, окруженного вековыми деревьями – могучие ели стояли торжественно, словно отдавали ей честь, дубы чуть склоняли головы, а березы нежно посмеивались. Солнце с трудом продиралось сквозь сплетенные ветви, поэтому территория всегда была затененной и влажной. Раньше молодняк прореживали, спиливали засохшие ветки, косили траву, теперь же все заросло и выглядело заброшенным, как чаща в сказке о Спящей красавице. На дом ложились солнечные пятна мягкого света, обнажая на фасаде паутину трещин и угрюмые выщербины. Изломанная крыша, покрытая сухой прошлогодней листвой, тут и там обреченно демонстрировала поломанные сосульками края, побитые весенними оползнями скаты. Подслеповато-мутные окна, по-стариковски щурились, тщетно пытались разглядеть, кто же на этот раз к ним явился. Дунул ветер, всколыхнул ветви деревьев: «Приехала», – прошуршали дубы. «Приехала…», – отозвались ели.

Тася шла к дому, испытывая странное чувство тревоги, смешанное с сожалением, что наглухо заколоченное в доме прошлое будет еще долго стучаться изнутри во все стены, пытаясь напомнить о себе. Но тщетно. Придут новые хозяева и сметут эту рухлядь, все переиначат, наполнят своим запахом, историей и навсегда похоронят чужие воспоминания под толстым слоем свежей штукатурки.

Повернулся еще один ключ, открылась входная дверь, и Тася оказалась в темной прихожей. Из глубины дома веяло тишиной, застоявшимся воздухом и напряженным ожиданием. Щелкнул выключатель, и под потолком вспыхнул неяркий свет, разбудивший застывшую на светильнике ночную бабочку – та вспорхнула, заметалась и села на кирпичную стену, с висевшей на стене фотографии на нее покосилась печальная пожилая женщина.

Из прихожей Тася перешла в тусклый холл, куда со второго этажа спускалась тяжелая лестница; затем не торопясь прошла мимо ванной, которой уже много лет не пользовались из-за неполадок со стоком; пройдя мимо арки на кухню, вошла в гостиную, окна которой смотрели в сад. Она хотела уже включить верхний свет, но застыла завороженная. Вся комната была залита солнечным кружевом: свет лился через высокие окна и ложился ажурной вязью на низкий диван, большой обеденный стол, высокий буфет с посудой, картины на стенах. Искрящимися водопадами торжественно струились в солнечных лучах тюлевые занавески, свисающие с карнизов. Тася умиротворенно вдохнула сыровато-пыльный воздух и, подойдя к окну, отодвинула занавеску: «Привет», – улыбнусь она, но улыбка тут же померкла.

Прямо напротив стояла старая вишня, от времени покосившаяся и покрытая у основания мхом. Вишня уже отцвела, лишь кое-где в тени виднелись еще пушистые белые соцветия. Черными росчерками сухие ветки мешались с живыми, зелеными, но одна из крупных ветвей плетью свешивалась до самой земли. Излом рваной раной торчал на фоне голубого неба, словно кто-то огромный безжалостно разломил ее о свое большое колено. Смерть застала ветвь сильной, цветущей, и теперь, уже мертвая, но вся еще в своем последнем в жизни великолепии, она трагически осыпала молодую траву белыми лепестками.

Тася опустила занавеску и отвернулась.

До приезда клиентов оставалось достаточно времени, чтобы как-то «обжиться», проветрить дом. Хотя, как ни крути, сложно было скрыть ветхость и запущенность обстановки. И все же Тася по-деловому прошлась по всем помещениям, раздвигая портьеры, распахивая окна и форточки, зажигая в проходных комнатах свет, выравнивая стулья и разглаживая старые покрывала. На втором этаже света и воздуха оказалось больше, а все очертания ярче. Завершив хозяйский обход, Тася плюхнулась в кресло и откинула голову. Удивленное оцепенение царило вокруг, словно дом пробудился и сам с любопытством следил за своей хозяйкой.

Тася сидела в своей детской комнате, которая позже стала не детской, а просто комнатой, где они жили с мужем, а потом и с маленьким сыном. Напротив кресла у стены высился большой книжный шкаф, забитый старыми книгами, журналами, раритетными изданиями, глянцевыми альбомами с репродукциями. Когда-то все это имело значение: собиралось, выискивалось, находилось в букинистических магазинах, покупалось в очередях, по подписке. Теперь предстояло все разобрать, просмотреть, пролистать, вывезти или раздать. Или не стоило мучиться? Может, стоило все одним махом выбросить? Вряд ли библиотека могла заинтересовать новых владельцев.

Чуть левее стеллажа громоздился нескладный комод с большим зеркалом в массивной раме. Зеркало когда-то давно хотели повесить на стену, да так и не повесили, оставив стоять на комоде, что ничуть не портило обстановку. Около зеркала между двумя вазами цветного стекла виднелась фотография в металлической рамке. Тася любила эту фотокарточку и всегда подолгу ее разглядывала, с каждым разом пытаясь увидеть в ней что-то новое. Это было фото ее молодых родителей: отец весело смотрел на маму, обнимая за плечи, а мама с легкой усмешкой задумчиво смотрела в объектив. На плечах у мамы была накинута Тасина кофточка. Тогда Тасе было лет семь или восемь и жизнь казалась ей бесконечной, а родители – взрослыми и вечными. Но, взрослея, Тася стала замечать на карточке что-то иное: казалось, папа уже не так крепко обнимает маму и смотрит не так уж и весело, а мама улыбается вовсе не папе, а тому, кто наводит на них объектив. Тася все больше ощущала на фото предчувствие грусти и утраты, скрывающиеся за счастливыми лицами – все то, что раньше не могла распознать маленькая девочка. Вот и теперь, когда она уже давно переросла своих родителей, она с нежностью обнаружила в их лицах на фото всю ту силу, дерзость и нетерпение, что свойственны в начале жизненного пути одаренным молодым людям. «Да, – думала Тася, сидя в своем любимом кресле в мелкий цветочек и вспоминая папины слова. – Все относительно». Она перевела взгляд на кровать с красным стеганым покрывалом и тремя бархатными подушками, затем – на распахнутые стеклянные двери, ведущие на открытую террасу – легкие занавеси на ветру колыхались, а сквозь двери ровными линиями разбегались солнечные лучи. «Двери в рай», – подумала про себя Тася и прикрыла глаза.

И виделось ей, как они все: бабушка – в зеленом костюме, дед – в соломенной шляпе, родители – в чем-то светлом и легком, сын и муж – все сидят за столом с белой скатертью и белыми тарелками, смеются и переговариваются, а она, Тася, разливает половником из фарфоровой супницы с розами холодный свекольник со сметаной. И делает она это размеренно, неторопливо – как положено, а выглядит она – старше всех, и факт этот вовсе никому не удивителен, ведь все они застыли на фотографиях молодыми, и лишь она одна все взрослеет и взрослеет.

Внизу что-то стукнуло, Тася вздрогнула и открыла глаза. Сквозняк, окно? Спускаться лень, хотелось еще понежиться в полудреме – сказались московские напряженные дни и городская усталость, но стук повторился, и она нехотя встала: еще не хватало, чтобы разбилось стекло и забот прибавилось.

Спустившись в холл, Тася выглянула в прихожую и увидела, что входная дверь приоткрыта. «Сквозняк», – решила она и, плотно прикрыв дверь, прошлась по комнатам, но источник звука так и не обнаружила. Только тут она обратила внимание, что все еще держит в руках фотографию родителей. Пройдя на кухню, она поставила фото на стол и решила вскипятить воды, чтобы заварить чай. Половицы на кухне скрипнули, чиркнула спичка, голубые язычки пламени вспыхнули и весело заиграли вокруг замасленной конфорки, отчего старая кухонная обстановка показалась еще более старомодной и ветхой. Тонкая струйка воды громко ударилась о дно чайника и, несколько раз фыркнув, полилась увереннее.

«Шла машина темным лесом, – приговаривала Тася и сосредоточенно смотрела, как звонкая струя воды льется из крана, – за каким-то интересом, инте-инте-интерес, выходи на букву «эс».

Наконец, водрузив чайник на плиту и достав с полки над плитой банку с чайной заваркой, Тася обернулась и отпрянула. Прямо перед ней стояла молодая женщина и держала за руку мальчика лет восьми. Женщина была в темном кардигане, а мальчик – в теплой курточке, застегнутой до подбородка.

– Кто вы? – вскрикнула Тася.

Молодая женщина приветливо улыбнулась:

– Не пугайтесь так, ради бога. Мы приехали посмотреть дом.

– Дом? – не поняла Тася, но тут же спохватилась: – Ах да, конечно, дом.

– Вас разве не предупреждали?

– Да-да, предупреждали, – Тася еще раз оглядела гостей. – Но как вы вошли?

Женщина дернула плечами:

– Калитка открыта, да и входная дверь не заперта.

Тася вздохнула и почувствовала облегчение, тут же сменившееся досадой: не очень-то приветливо она повела себя с гостями – так дом никогда не продать.

– Не сочтите меня невежливой, – постаралась объяснить она свою настороженность, – но я ждала вас чуть позже. К тому же агент предупредил, что приедет семья… то есть, приедут муж и жена.

– Все верно, – подтвердила женщина и поправила короткие светлые волосы, – все верно. Мы быстро добрались – в воскресенье дороги пустые. А муж осматривает территорию. Он не очень любит загородную жизнь, да и вообще его мало интересует хозяйство, а уж такое огромное – тем более. Надо понять, много ли придется вкладываться, чтобы привести все в порядок. Мы заметили много сухих деревьев и поломанных веток.

– Да, – вздохнула Тася, – зимой все завалило снегом, много деревьев поломано, сад пострадал. Хотя, если говорить серьезно, территория не самая большая проблема в…

– Посмотрим, – не дала договорить ей гостья и, по-хозяйски подойдя к буфету, достала три чашки. – Чай? Вы ведь собирались пить чай?

Тася кивнула и первая послушно села за стол, отодвигая фотографию родителей в сторону.

– Дом старый и требует капитального ремонта, – проговорила она, зачем-то начиная с самого неприглядного. – Нужна ревизия кровли, водостоки ужасные, в некоторых комнатах следует перекрыть полы…

– Мы в курсе, нас предупреждали, и это нас не пугает, – опять перебила женщина и, повернувшись к мальчику, мягко скомандовала: – Ты плохо завтракал, поэтому будем пить чай, никаких возражений.

Мальчик не возражал. Тася поймала его взгляд и приветливо улыбнулась:

– В шкафу есть конфетница: печенье, орехи и шоколад, – сказала она. – Большего, к сожалению, я вам предложить не могу, мы здесь не живем.

Ей показалось, что женщина посмотрела на нее с укором, но, возможно, это ей лишь показалось.

– Не беспокойтесь, мы с удовольствием попьем чаю с вашим печеньем, – заверила гостья и снова обратилась к мальчику. – Ведь так? Ведь это очень любезно со стороны хозяйки угостить нас сладким, – и, оглянувшись вглубь дома, спросила: – Где можно помыть руки?

– Придется подняться наверх, – Тася машинально провела ладонью по клетчатой скатерти, смахивая крошки. – Все удобства на втором этаже. Внизу ванная в плачевном состоянии, да и дверь не открыть, заржавел замок.

– Ничего страшного, – успокоила гостья и продолжила: – Вчера вечером мы выучили новое стихотворение, и сейчас мой сын нам его расскажет. Расскажешь? Всем очень интересно.

– О, – воодушевилась Тася, почему-то радуясь, что тема продажи дома отошла на второй план. – Послушаю с удовольствием!

Но мальчик молчал и смущенно жался к выходу, и Тася поспешила прийти ему на помощь:

– Ах, это вовсе не обязательно! Мы можем просто так попить чаю, безо всяких стихов. Стихи это не самое главное. Вы знаете, мой сын никогда не любил читать стихи на публике, хотя знал их очень много – у него отменная память. И ничего страшного! Сейчас он учится в университете. Знаете, ведь это зависит…– тут она осеклась, так как на этот раз она не могла ошибиться – женщина смотрела на нее с явным недовольством. – О… простите… я, наверное, зря вмешиваюсь…

Воспользовавшись замешательством, мальчик скомканно буркнул:

– Погуляю по комнатам, – и быстро исчез в темном пространстве дома.

3.

Раз, два, три, четыре, пять!

Я опять

Иду искать!

Кто не спрятался –

Я не виновата!

Детская считалка

– Ну что ж, дом действительно требует серьезных вложений, – подытожила женщина, завершив осмотр второго этажа и направляясь к лестнице. – Но в целом мне все понравилось, очень уютно и атмосферно. В вашем доме есть что-то, чего нет в других подобных постройках.

На минутку гостья задержалась у пожелтевшей фотографии, висевшей на стене под стеклом, на ней виднелся дом в самом начале строительства.

Тася, внимательно наблюдавшая за своей гостьей, в который раз ощутила в ней что-то знакомое: уверенный голос, решительные движения, хозяйский поворот головы. А эти светлые волосы, голубые глаза и строгий пронзительный взгляд! И одета она была элегантно, но слишком классически для своего еще молодого возраста – бежевые брюки, того же тона водолазка, коричневый клетчатый кардиган.

Внимательно изучив фотографию, женщина принялась спускаться.

– Дом с историей, это важно. Вы, надеюсь, оставите фото? Муж любит такие экземпляры, в них чувствуется связь времен.

– Могу сделать копию, – отозвалась Тася, спускаясь следом. – А чем занимается ваш муж?

– О, – голос гостьи приобрел значимость, – он инженер, делает расчеты для строительства летательных аппаратов, они потом летают в космосе.

– Да что вы? – Тася была искренне удивлена. – Мой папа тоже занимался чем-то подобным. Только он рассчитывал траектории, и все было секретно и очень серьезно. Он был ученым.

– Неужели? – откликнулась женщина, все больше погружаясь в темноту лестничного пролета. – Любопытно!

– Конечно, ваш дом для нас чуть великоват, – голос женщины продолжал звучать откуда-то из недр дома, – но к нам приезжают гости, будет где разместить их. А какие-то комнаты можно объединить и превратить в студии, сейчас это модно. Одну из террас обязательно отведем под кабинет мужа.

– Вы можете отремонтировать папин кабинет.

– Отличная мысль!

– А у вас большая семья? – прокричала Тася куда-то вниз.

– У нас? Нет, вовсе нет. Мой муж, я и сын. – Женщина вдруг замолчала, а потом крикнула: – Мой сын! Вы не видели моего сына? Тео!

– Тео?

– Да, вы не видите наверху моего сына? Он же убежал осматривать дом, но его не было ни в одной из комнат.

– Да… – смутилась Тася. Увлекшись показом, она совершенно забыла про мальчика. – Не волнуйтесь, он должен быть где-то здесь, ему некуда деться.

– Но в вашем доме легко заблудиться!

– Так всем кажется поначалу, потом свыкнитесь. Уверена, мальчик где-то здесь.

– Ах, вы не знаете моего Тео! – еще больше взволновалась женщина и снова крикнула: – Тео, ты где? Нам скоро уезжать! Тео!

К этому моменту обе женщины уже спустились на первый этаж и стояли в тесном пространстве холла.

– Какое интересное имя у вашего сына.

– Обычное имя. Дед по мужу был французом, звали его Теодор, а женился он на переводчице из России и переехал к ней в Воронеж. Так что сына, получается, мы назвали в честь прадеда-француза.

– Моя бабушка тоже из Воронежа, – заметила Тася, а потом вдруг добавила: – А меня назвали случайно, представляете! Хотели Викторий, а папа поехал регистрировать и вернулся с «Таисией» в свидетельстве о регистрации. Кто бы мог такое подумать? Маме это не понравилось.

Женщина с любопытством посмотрела на хозяйку.

– Да уж. Мне бы тоже так не понравилось: планируешь одно, а потом раз – и кто-то все меняет помимо твоей воли. Я склонна понять вашу маму. Это такая мука – жить с ученым, они в быту вечно все путают. Тео! – Женщина быстро прошлась по гостиной, заглянула в кухню и раздраженно добавила: – Ваша мать была права: имя у вас и правда невыразительное. Тео! Да где же ты, наконец?

Ничуть не обижаясь, Тася решила приободрить гостью.

– Не переживайте, мы сейчас его найдем, – сказала она и направилась к выходу. – Наверняка он давно уже в саду с вашим мужем. Пойдемте!

Женщина последовала за Тасей, но внезапно остановилась у небольшой плотно закрытой двери с матовым стеклом и прислушалась.

– Куда ведет эта дверь? – помедлив, поинтересовалась она.

– В старую ванную комнату, – объяснила Тася. – Я говорила, мы ее не используем; даже не помню, когда последний раз ее открывали, что-то с задвижкой.

Женщина подошла к двери поближе и, сделав знак «тс-с-с», снова прислушалась.

– Мне кажется, там кто-то есть. Что-то постукивает…

Тася улыбнулась:

– Не обращайте внимания. Это трубы, они всегда издают чудны́е звуки, с самого основания дома.

Но женщина, словно не расслышав сказанных слов, тихонечко взялась за ручку.

– Там никого быть не может, – покачала головой Тася и, уже открывая входную дверь, чтобы выйти во двор, шутливо добавила: – Вы же видите, там темно!

– Я то вижу, но говорю вам, там кто-то есть! – взволнованный голос гостьи все же заставил Тасю остановиться и обернуться.

– Он в ванной! Тео! – женщина неловко дернула дверь, но та не поддалась, лишь посыпался из щелей мусор. – Тео?

Настырность женщины начинала утомлять, Тася опустила глаза и принялась разглядывать мыски своих туфель с налипшими травинками и кусочками земли.

– Там никого нет, – равнодушно повторила она и тут внезапно ощутила, как ее охватывает все нарастающее странное беспокойство.

– Нет, есть! – не унималась женщина, уже изо всех сил дергая тем временем ручку . – Что ты там делаешь? Открой сейчас же! Тео! Вылезай, негодник! Мы уезжаем!

– Вы не можете так уехать – вы еще не видели сад! – внезапно брякнула Тася, с досадой осознавая нелепость своих слов.

– Бросьте вы со своим садом! Мне и так уже все понятно!

Тася почувствовала, что ей не хватает воздуха и словно тисками сжимает грудь. «Нужно выйти на воздух, – пронеслось у нее в голове, но вместо того чтобы выйти во двор, она развернулась и быстро прошла в гостиную. Резко отдернув занавеску, она встала у окна и, сложив на груди руки, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов: – Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать, кто не спрятался, я… Надо что-то делать с этой вишней, – бормотала она самой себе. – Надо срочно спились эту ветку, никакого порядка».

– Послушайте, давайте как-то откроем эту дверь, – восклицала женщина в холле. – Я уверена, Тео прячется именно там.

Ситуация становилась совершенно невыносимой.

– Эта дверь запирается снаружи, задвижку заклинило, – бубнила она. – Ее нельзя закрыть изнутри.

– Вы меня слышите? Я говорю, давайте откроем дверь!

– Эта дверь запирается снаружи! – уже громко прокричала Тася. – Ее-нель-зя-зак-рыть-из-нут-ри, – и горько добавила: – Уж я-то это хорошо знаю!

– Да что вы такое говорите?! В том то и дело, что дверь заперта из-нут-ри!

– Вам кажется! – непоколебимо упорствовала Тася, по-прежнему не оборачиваясь. – Очевидно, ее просто заклинило – ванную не о