top of page

Ольга Кручинина. БАШЕНКА

Нам говорили, что там живет художник. Все детство я с любопытством заглядывалась на эту чудесную башенку. Застекленная арочными высокими окнами ротонда, над ней еще один ряд небольших окон. Над всей конструкцией шар, снизу кажущийся совсем маленьким, и торчащий из него острый шпиль. Помпезная сталинка, надстроена в этом месте еще тремя этажами, а уж над ней высится башенка. И видно из нее всю вокзальную площадь.

Это потом, уже взрослой, я вычитала, что в конце жизни, пугающийся каждого шороха Сталин, велел поставить разного вида башенки на стратегических перекрестках крупных городов. Это его уже не спасло. Башенки появились после его смерти.

Позже я, взрослая, буду с удивлением находить башенки в своем городе, подтверждая эту теорию. Но та башенка с видом на привокзальную площадь, все равно особенная, потому что стоит она именно над моим подъездом, и мысль, что можно подкараулить, когда же художник будет спускаться из своего убежища, отопрет дверь и замешкается с ключом, не дает мне покоя. В этот момент обязательно надо оказаться поблизости.

Я всегда очень медленно спускаюсь со своего шестого этажа, когда иду гулять, висну на перилах и соскальзываю ботинками со ступеньки на ступеньку, не выпуская из поля зрения заветную дверь. Впрочем, дверь сама по себе не откроется. На чердак, то есть в башенку можно подняться только на лифте. Наш подъезд особенный. У нас есть лифт. Лестница идет вокруг кованой решетки, где должен спускаться и подниматься лифт. Вот только он никогда не работает. Внизу, напротив самой кабины лифта с деревянными дверями гармошкой, на тяжелой кованой двери большой навесной замок.


***

Хорошо, что нет солнца, подумал он. Голову саднило изнутри и резкими толчками отдавало в висок и в глаз. Глаз слезился. Было бы солнце, было бы совсем невыносимо. Небо было затянуто, но все равно, было слишком светло. Свет шел отовсюду. Странное место. Он осмотрелся. Хотелось задернуть шторы, но штор не было, а окна были со всех сторон. Помещение, состояло целиком из окон и узких простенков между ними. Человек в сером костюме проследил за его взглядом и затарабанил четкие безликие фразы: «Пространство специального назначения», «Ответственное поручение товарищей по партии», «Ваш профессиональный уровень», «Обеспечим всем необходимым», «Рассчитывать на Вас», «Оплот обороны».

В таком состоянии речь Безликого не воспринималась. Он еще раз огляделся в надежде найти койку или хоть кушетку. У двери лифта стоял серый промятый топчан, будто на нем спали в обеденный перерыв те, кто делали здесь ремонт. И, правда, ремонт был свежий, стены только побелены, пол заляпан не отмытыми лепешками штукатурки, едко и характерно пахло. Дверей в круглом помещении не было, и он, сквозь перестрелку в голове стал припоминать, как Безликий отпирал ключом двери лифта, затем раздвинул скрипящую гармошку деревянных дверей, запустил его в лифт вперед себя, и вновь лязгнув, закрыл их. В лифте резко пахнуло лаком от этих блестящих новых дверей, затем заработал невидимый, но очень слышимый механизм и они поехали вверх. И снова, скрип и лязг и эта странная оштукатуренная комната. Он глянул вверх. Туда вела узкая винтовая лестница.

Безликий вновь проследил за взглядом и продолжил бубнить казенные формулировки: «Обеспечим всем необходимым», «Все, что потребуется в рамках осуществления поручения».

Он не слушал. Хотелось, чтоб Безликий оставил его в покое наедине с чертовым кузнецом советского счастья в голове. Тот его оставлять в покое не собирался, но тоже не отказался бы прилечь на топчан.

Попрощался Безликий сухо, не подав руки. Вошел в оставшиеся открытыми, после их подъема, двери лифта. Хлопнул до щелчка металлической, скрипнул, закрывая деревянные, и заскрипел всей конструкцией, спускаясь вниз. Внизу проделал все это в обратном порядке и провернул, со звонким щелчком хорошо работающего механизма, ключ в замке, запирающем лифт.

Наступила густая, вязкая, обволакивающая тишина. Он, не смея ей сопротивляться, тяжело рухнул на топчан.

Проснулся он ночью, от гулко дребезжащего по пустой улице трамвая. Неугомонный накануне, кузнец в голове, на удивление, затих.

Эту ватную молчаливость не хотелось нарушать мыслями. Он просто стоял и наблюдал за пересечением ночных улиц. Прямо перед ним была огромная бронзовая чеканка Якова Свердлова на каменной плите. Свердлов был изображен в профиль, и смотреть на него явно отказывался. Отвернулся в сторону вокзала.

Место даже ночью было бойкое. Днем не было слышно стука поездов, невнятных отрывистых реплик диспетчеров. Брели неторопливые сонные люди, одинаково медлительные те, что к вокзалу и те, что от него. Люди останавливались, закуривая. Он собезьянничал, похлопал себя по карманам, но ни папирос, ни спичек не нашел. Постоял еще немного и решил, что утром обдумать все будет проще, отправился на уже родной топчан.

После ночной ясности, за окнами, утром, как и накануне, было пасмурно и блекло. Он поднялся с топчана и прошелся вкруг по помещению. Запаха штукатурки уже не было, значит принюхался. Он обошел комнату еще раз, присматриваясь к странному лифту, но не нашел как его вызывать. Ни кнопки, ни рычага, ни звонка. Тогда он решил подняться по лестнице выше. Там нашел еще одну комнатку, вдвое меньше, такую же круглую, с окнами по всем стенам. Здесь не было и намека на мебель, всюду стояли готовые холсты, разложены стопками краски и рассыпаны по полу новые кисти.

Здесь он начал вспоминать вчерашний пьяный треп в доме художника с Лешкой о том, что Родина рисовать научила, а кисти достать неоткуда. Да и в его коммунальной квартире особо не попишешь. Вот бы ему мастерскую светлую, да госзаказ и жизнь бы новыми красками заиграла. Как подсел этот Безликий с неприметной внешностью, и каким подозрительным он показался им обоим. А потом оказался свойский мужик. Из-под полы разливал марочный коньяк, и буфетчица быстро подсуетилась и принесла мясо заливное и по порции оливье в креманках. И про мастерскую и госзаказы тоже, кажется, что-то говорил. Но там уже не слушал никто. А этот Безликий что-то бубнил у лифта, а что бубнил и не вспоминается вовсе.

День, конечно, не располагал, да столько материалов он в жизни не видел, и потому решил начать незамедлительно, а уж в обед отдохнуть.

И как-то пошло хорошо так. И мазки ложились ровно, и краски, на удивление не разочаровали. Чаю хотелось крепкого, да, когда работается, можно и не думать о чае.

Сперва он нарисовал здание вокзала со стелой Свердлова, не то что он любил такие панорамы, но вид уж больно выигрышный, и увлекся. Втянулся.

К вечеру распогодилось, и небо подарило чудный закат в противоположной стороне. С такого ракурса невозможно было им не любоваться. Закатное солнце подсвечивало вечерний асфальт, и он превращался из унылого, в розово- багровые африканские хищные реки. Но этот пейзаж пришлось оставить незавершенным. Слишком внезапным был заход и солнце быстро иссякло за крышами.

На следующий день голова была ясная и с утра невыносимо хотелось жрать. «Ну не заперли же они меня тут, чтоб я сдох голодной смертью». Он тщательно осмотрел жилье, перебрал холсты, и коробки с кистями. Топчан оказался с ящиком, а внутри обнаружился электрический чайник, электробритва и, приличного вида клетчатый чемодан. В чемодане набор космической еды. «Пока не съем все, они меня отсюда не выпустят», догадался Художник. Папирос и спичек нигде не нашлось «ну правильно, чтоб не поджег тут все с горя!»

Еда оказалась не больно вкусной, но съедобной. Жить можно, решил он. А соседи по коммуналке точно не расстроятся. Решат, что клюкнул где-то под мостом, по пьяной лавочке.

С этого ракурса живописными выглядели даже деревянные бараки по Стрелочников, перед локомотивным депо.

Жалко, свет не зажигался, но он приспособился писать и без света, ночью. По утрам сам поражался на сколько правдоподобно все получалось.

Так дни сменяли ночи.

Он уже пообвыкся в башенке, приноровился и к свету, и к топчану, и к одиночеству, когда, через неделю заскрежетал снизу механизм лифта. То, что Художник так сильно ждал в первые дни, через неделю оказалось неожиданным и ненужным. Он так привык к своему заточению, что принимал его как отшельничество, а присутствие Безликого счел вторжением в свое затворничество.

Безликий принес два клетчатых чемодана. В одном была все та же космическая пища, содержимое второго оказалось сюрпризом. В нем находилось сложное электронное устройство, внешне похожее на гибрид арифмометра и приборной панели Волги. Две круглых шкалы, две пары бегунков, несколько тумблеров, разноцветных лампочек и пара антенн. Безликий долго возился с чемоданом, надев наушники что-то настраивал, подкручивал, переключал.

Художника эти действия нисколько не заботили. У него уходило солнце, а света было жаль!

Наконец, Безликий закончил, снял наушники, положил их в чехол и, видимо, перешел к официальной части.

­­­­­­── Товарищ Художник, в Ваше распоряжение остается стратегический объект Всесоюзного назначения. Это наблюдательный пункт. С этого момента Родина и Советское правительство рассчитывает на Ваше содействие и сознательную, серьезную гражданскую позицию. Расположенный здесь передатчик подсоединен к шпилю здания и передает сигнал в Центр. Так же электронное устройство имеет аварийный режим работы. В случае атаки и угрозы советскому обществу Вы, гражданин Художник, обязуетесь переключить правый тумблер в аварийный режим и отжать рычаг тревоги. Инструкция прилагается к устройству и находится в кожухе чемодана. Вам все понятно?

Художник перестал слушать на середине. Вся речь Безликого слилась в один такой же скучный безликий поток.

── Когда харчи принесешь?

── Каждый следующий визит планируется на окончание месяца, независимо от государственных праздников и выходных дней.

Безликий загрузил в лифт часть законченных работ, чемодан с пустыми тюбиками от еды и от краски и, не подав руки, уехал, заперев замок снизу.

Художник с облегчением выдохнул, будто визит вымотал его, как допрос, свернул антенны передатчика, переключил большой тумблер, захлопнул чемодан и задвинул его под топчан.

Ему быстро стали привычны громкие перепалки возле «пьяного» гастронома, поспешные выкрики диспетчеров с путей, даже свистки милиции, разгонявшие шумный табор, порой собиравшийся у вокзала. Со стороны двора по ночам грохотала груженая стеклом телега, перекрывавшая целеустремленный грохот поездов и сосредоточенный стук трамваев.

Под варежкой собирались то школьники, то туристы постарше и непременно, с гитарами. Затягивали нестройно, но чувственно. И все это, живо меняющееся, надо было успеть запечатлеть, зарисовать, набросать, зафиксировать.

Раз в месяц приезжал Безликий, но Художника все больше тяготило его присутствие. Он решил, что им вовсе ни к чему видеться лично. Ближе к обозначенному времени Художник приносил к дверям лифта готовые работы и чемодан с пустыми тюбиками, а сам поднимался по винтовой лесенке в верхнее помещение. Взамен Безликий оставлял краски, холсты и космическую еду.

В первое время он пытался отсчитывать годы по смене погоды, по длине девчачьих юбок, по количеству нарисованных им демонстраций, майские, ноябрьские, парады Победы, дни города. Но, чем дальше убегало время, тем бессмысленней становился его счет.

Продуктовый паек становился все скуднее. Оттуда постепенно пропали космические тюбики, и стали появляться консервы. В один месяц вся еда состояла из банок с килькой в томатном соусе, той, что открываешь, а она таращится из банки. В следующем пайке были необычно большие банки с иероглифами на этикетке.

В привычный день лифт поднялся, как всегда, но Безликий не торопился забирать работы. Художник услышал шаги на лестнице и обернулся. Поднявшийся человек был другим персонажем. Художник видел Безликого всего раза четыре много лет назад, и ни за что, казалось- бы не узнал его среди других. Этот человек, хоть и выглядел иначе, был тоже Безликий, но по- своему. Он был не в пиджаке, а в вязаном джемпере с узорами.

── Курить будешь? - с порога, довольно развязно, спросил он Художника.

── Давай, без энтузиазма согласился он.

Они стояли и молча курили, глядя на закат.

── Красиво тут у тебя, - протянул Безликий.

── Не жалуюсь, - ответил Художник.

── Собирайся, твой проект свернули. Наработки никому не нужны, но они засекречены. Передатчик необходимо изъять.

── Какой передатчик? - спросил он, для поддержания беседы, даже не повернув головы и так же глубоко затянувшись, как и в прошлый раз.

── Ну как же, передатчик. Он же отправлял на шпиль сигнал о всеобщем счастье.

── Ну так забирай свой передатчик, я тут при чем?

Они не спеша выкурили по второй и медленно спустились к лифту. Художник достал из-под топчана клетчатый чемодан с передатчиком. Безликий открыл чемодан и долго глупо пялился на его содержимое.

── Так он у тебя отключен?

── Ага

── Когда отключил?

── Сразу же, как его приперли.

── Зачем?

Безликий задавал по- привычке протокольные вопросы, но совсем безучастным голосом. Ясно было, что ему совсем «до лампочки».

── Стучал громко, не то соврал, не то пошутил художник.

── Ааа, - протянул Безликий, будто это хоть что-то объясняло.

── Ты понимаешь, какая штука. А ведь в зоне твоего покрытия, ну его, - он пнул клетчатый чемодан с передатчиком, - тут ведь самая большая концентрация счастливых граждан. В других точках передатчики давно вышли из строя, а мы были уверенны, что твой все еще работает.

── Вы так ни черта и не поняли, - протянул Художник, тыча в приготовленную картину у лифта.

── Это я им рисую счастье, - и по- стариковски лукаво прищурил глаза.

── Иди уже, забирай свой агрегат, и кильку. Все равно ее даже кошки бы жрать не стали.

── А ты?

── А я на работе. Нужен я тут, - и больше не обернулся, поднимаясь по лестнице.

Лифт заскрипел, заскрежетал, замок лязгнул внизу.


***

Мы, с маленькой дочкой, переехали в квартиру, где окна прямо смотрят на башенку.

── А там кто живет?

── Художник. Только когда смотришь в его сторону, всегда надо улыбаться. Он рисует людей счастливыми.


8 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все
bottom of page