Петр Дубенко. Единым росчерком пера

Большие напольные часы в корпусе из красного дерева гулко ухнули одиноким ударом, который отозвался басовитым эхом в полумраке просторной гостиной. Бросив беглый взгляд на циферблат, действительный тайный советник Иван Александрович Заборовский в шестой раз за последние полчаса подошел к ростовому зеркалу и придирчиво осмотрел отраженного в нем двойника. Недовольно поморщился, с раздражением поправил шейный платок с кружевной оторочкой, но в итоге все равно остался недоволен – уже три года, как он сменил военную форму на гражданское платье, а любой цивильный наряд смотрелся на нем как седло на корове.

С тихим сокрушенным вздохом Заборовский отошел от зеркала и остановился у стола, на котором негде было яблоку упасть. Обильное угощение обошлось недешево. Но Иван Александрович о потраченных деньгах не жалел, ибо через двадцать… нет, уже через десять минут он – русский посол во Флоренции – должен встречать известных на все Средиземное море греческих корсаров Ламбро Качиони, насчет которых письмо из Петербурга гласило недвусмысленно: любой ценой убедить начать войну против турецкого султана.

Заборовский нервничал. Пожалуй, в самые опасные минуты своей военной жизни не испытывал он такого волнения. Даже под Шумлой, когда на его авангард из пяти батальонов неслась орда в пятнадцать тысяч янычар, не чувствовал бригадный генерал Заборовский нервной дрожи в коленях и предательской слабости рук, одолевших его теперь, посреди тишины и спокойствия. Оно и понятно. Волею судеб он оказался на другой войне, победа в которой добывалась не в пороховом дыму под оглушительный рокот орудий, а за обеденным столом, под звон бокалов и стук серебряных приборов. И сегодня его ожидала первая битва в этой войне.

Заборовский отошел к окну и, прикрыв глаза, помогая жестами, начал в очередной раз повторять заготовленную речь. Однако не успел он закончить с пышным приветствием, как в гостиную плывущей балетной походкой вошел секретарь Синегубов: невысокий, узкоплечий от природы, он выглядел еще мельче и тщедушнее в тесном облегающем камзоле и чулках в облипочку на ногах-спичках, а пышный парик в три ряда завитых буклей, из-за которых голова смотрелась неестественно большой, лишь усугублял первое впечатление.

– Что? Уже? – взволнованно спросил Иван Александрович.

– Что уже? – секретарь остановился и в удивлении вскинул брови. – А-а-а, паз анкор. Гости еще не явились. Да вы переживайте, Иван Александрович, у людей этой категории не в чести́ приходить вовремя.

– Так пошто тревога?!

– Тревога, простите? А-а-ах, да, понимаю. Военный жаргью. Трудно избавиться? Понимаю.

Заборовского передернуло от снисходительной улыбки секретаря.

Онорэ Иван Александрович. – Синегубов достал из-под мышки большую папку. – На нашу миссию возложены и другие задачи. Можно, бьен сюр, назвать их повседневными, но оттого они не становятся менее апорто. Им тоже нужно уделять внимание. Приходится.

– Что, обязательно прямо сейчас?

– Понимаю вашу досаду. Но ля ферэт, нарочный с диппочтой в Петербург отправляется через час, и нам необходимо отправить с ним несколько бумаг, которые требуют вашей синьятюр. И поскольку предстоящий конверасьё вполне может продлиться несколько дольше… А следующая окказьён будет только через месяц…

– Ладно, ладно, давай. – Заборовский раздраженно махнул рукой и размашисто, чеканя каждый шаг, прошел в угол гостиной, где рядом с огромным, обитым кожей диваном притаился маленький письменный столик. – Ну, чего ковыряешься?

Бьен сюр, это не займет много времени. Так, начнем с этого. О тратах миссии за минувший ля муа. Вот здесь подпишите. Так-с. – Иван Александрович торопливо выводил внизу каждого листа размашистый вензель. Секретарь бережно принимал подписанный документ и торопливо протягивал следующий. – Ля рапо́рт о встречах с посланниками других стран. Ага. Ля лист волонтеров, завербованных за последний ля муа. Вот и все. Осталась одна незначительная па-апье. Даже стыдно вас беспокоить такой эн пти. Но решить этот вопрос без вашего участия никак не получается. Я вообще не хотел вам об этом сообщать и пытался…

– Что там?

Тю вуа. Один французский офицер подал прошение и настойчиво требует, чтобы оно было рассмотрено на самом высоком уровне. Наглый, настырный тип. Э пропромон парле, меня предупреждали о его несносном характере, но я и подумать не мог, что весь этот комеди-и зайдет так далеко. Этот наглец меня осаждает и говорит, что не успокоится, пока не получит ответ лично от вас.

– И чего хочет?

Синегубов картинно закатил глаза.

О мон дьё. Требует, чтобы ему сделали исключение и приняли в русскую армию в том же чине, без понижения.

– Не понял. Что за понижение? – спросил Заборовский, мельком глянув на часы, на которых было уже без трех минут назначенное время.

Компрёне, вы еще не успели вникнуть во все дела, но, по особому указу ее величества, французских офицеров, что изъявили желание поступить к нам на службу, велено принимать на два чина ниже от того, в котором они служили во Франции. После того как толпа казнила их короля, они побежали из страны в таком числе, что нашей армии столько просто не нужно. Он утрэ, вопрос денег имеет не последнее значение. Ха‑ха, мон дьё, для этого придется продать все лапти в России.

– И что французы? Соглашаются? – Перебил Заборовский.

Бьен сюр, куда же им деваться? За последнее время, если не брать в расчет всякий эн пти, три полковника и даже один женераль. Вот такие люди смирили гордыню. А этот… Я уже не знаю, что еще ему парле ву. Но мои доводы не убеждают его в бесполезности задуманного аффэр. Он продолжает настаивать. При этом его поведение абсолютно не тождественно нормальному. Прэзанте, он даже пробовал меня побить, когда я…

– Побить? – Заборовский искренне хохотнул и, представив, как настойчивый офицер лупит Синегубова, осознал, что симпатизирует безымянному французу и даже немного ему завидует.

Но тут же приятная сердцу картина сменилась другой: Синегубов вручает французу подписанный им, Заборовским, отказ. Фантазия живо нарисовала секретаря, его довольную рожу, презрительную улыбку и победный насмешливый взгляд, под которым гордый боевой офицер теряет осанку, бессильно роняет руки и опускает голову.

– Где прошение?

Синегубов хмыкнул.