Светлана Куликова. Замороженный дождь

Замороженный дождь

– Не могу больше! – зимний сапог летит в стену, ударяет рядом с зеркалом. Не попадает, это хорошо. Все-таки вещь казенная, отель дорогой, разобью чего – в семейном бюджете большую дыру проделаю…

Уймись, тоска моя, уймись! Не унимается. Тягучая, вязкая, прилипчивая. Третий день не могу выйти на улицу. В окно наблюдаю, как густой снег медленно засыпает город. Серая туча разлеглась на крышах и вытряхивает из набухшей утробы мягкий белый пух. Сквозь пелену едва видны акварельно размытые контуры домов, деревьев, уходящая вдаль дорога.

А высоко в горах сейчас ярко светит солнце, острые вершины упираются в синее‑синее небо. По белым сверкающим склонам лихо скользят разноцветные фигурки горнолыжников. Среди них и мой супруг. Вернется вечером уставший, пропитанный зимней свежестью и свободой. Счастливый!

И я с ним могла бы быть, но… Не оправдались мои надежды на скорейшее выздоровление, молния все еще не сходится на фиолетовом полене, в которое превратилась правая нога…

Началась эта история в Москве, на платформе Курского вокзала.

В середине зимы столица днем раскисала слякотной оттепелью, а ночами температура падала ниже нуля и улицы превращались в каток. Пешеходы скользили по нему с разной степенью ловкости. Неловких в травмпунктах встречали ошалевшие от перегрузок врачи и длинные нервные очереди. В одной из них оказалась и я после неудачного падения.

Вышла из вагона электрички, поскользнулась да и приземлилась на всю фигуру. Подвернутая лодыжка немедленно распухла и заныла. И все бы ничего, с кем не бывает, если бы не предстоящая нам с мужем поездка в Армению, в горы. Уже стояли в прихожей собранные чемоданы и зачехленные лыжи.

К счастью, рентген не показал перелома.

– Растяжение, – констатировал усталый доктор. – Про лыжи забудьте, а пешком гулять не возбраняется.

Дальняя дорога плохо отразилась на травме: нога распухла настолько, что сапог на нее не налезает.

Каждое утро мой благоверный, вальяжно переступая негнущимися ботинками, идет к автобусу, увозящему постояльцев отеля к подножию горы Тегенис. Когда-то здесь была тренировочная база сборной советских слаломистов. И даже после разрушительного урагана перестройки она продолжает жить и процветать.

Я провожаю автобус взглядом верной Пенелопы.

Тоска беззвучная, плотная, душная, как этот снегопад, что третий день неподвижно висит между небом и землей, накрывает меня.

Не могу ни читать, ни писать, ни смотреть те два скучнейших российских канала, что ловит отель. Бесцельно слоняюсь по опустевшим этажам, пристаю с разговорами к девочкам на ресепшн. Они отрываются от своих дел, телефонных разговоров, отвечают вежливо, смотрят сочувственно, но… Человек человеку не Спаситель – мои уныние и раздражение остаются со мной, преследуют назойливо. В их невеселой компании случайно забредаю в подвальное помещение небольшого бассейна.

С утра здесь пусто, свет погашен. В темноте неглубокая вода кажется бездонной и полной загадочных существ. Нарушает ее недружелюбную таинственность лишь неяркий свет, падающий из приоткрытой двери на противоположной стороне зала. Неожиданный в сумраке и безлюдье, робкий, теплый, он словно приглашает зайти на огонек.

На звук моих шагов, гулко отразившихся от высокого потолка, из освещенной комнаты выходит невысокая коренастая девушка. Маленькую крепкую фигурку ее венчает большая круглая голова. Черные прямые волосы до плеч, словно глянцевые шторки, прикрывают круглые щеки. Между ними в радостной улыбке сверкают два ряда крупных белых зубов. Кажется, будто те ряды начинаются за одним ухом и заканчиваются за другим. Над этой широкой улыбкой, над упругими смуглыми щеками, будто тушью нарисованы узкие глаза и прямые брови. В падающем сзади свете девушка кажется сказочно нереальной, похожей на сочиненного Гофманом Щелкунчика – с виду нелепого, но смелого и веселого заколдованного принца. И эта вышедшая мне навстречу «игрушка», тоже отчего-то так лучится счастьем, словно встретила наконец-то родственницу, давно не виденную, но горячо любимую…

– Мада-ам, масса-а-аз, пли-и-изь, – на ломаном английском певуче тянет девушка, жестом приглашая пройти в комнату, откуда льются мягкий свет, запахи азиатских благовоний и тихая медитативная музыка.

Слева от входа вижу массажный стол, освещенный лампой под красным с золотистыми цветами абажуром; справа – какие-то шкафчики, плохо различимые в полумраке, широкий пуф у стены, коврик рядом с ним и открытый ноутбук с включенным монитором на коврике. Похоже, хозяйка комнаты отвлеклась от прогулки по интернету.

Напротив двери, на стене кучно висят какие-то красочно оформленные тексты в рамках. Заметив мой интерес, Щелкунчик молча отступает в сторону. Осмотрев пиар-витрину из сертификатов и прайсов на трех языках – армянском, русском и английском, – понимаю, что передо мной Лизель Айон, дипломированный филиппинский врач, исцеляющий разнообразные недуги каким-то особым видом массажа.

Господи, неужели ты узрел мои страдания и не случайно привел сюда?

Вспоминаю весь свой мизерный запас английских слов и, жалобно причитая «май фут бэд», «май фут биг», «май фут пейн», приподнимаю штанину, предъявляю пугающую картину травмы: из-под синюшной опухоли на лодыжке едва виднеются пальцы. Сияние улыбки Щелкунчика на мгновение гаснет, но тут же включается со словами: «Все будет о'кей!»

«Уж какой там «о'кей», лишь бы хуже не стало», – думаю, послушно укладываясь на массажный стол.

При первом же прикосновении взвизгиваю от острой боли и пытаюсь уползти. Массажистка смеется, удерживает меня, успокаивает. Она болтает без умолку, отвлекая внимание от неприятных ощущений.

Вежливость и любопытство заставляют меня расцепить зубы и вести беседу на сложной смеси разных языков, включая жестовый.

Через пень-колоду к концу сеанса узнаю, что Лизель – старшая из десяти детей, ее родители, братья и сестры живут в окрестностях Манилы. В Армению девушка приехала на заработки с подругой. Подруга тоже массажистка в отеле, в Ереване. Каждые три месяца девушки меняются местами…