Светлана Куликова. КОЛОКОЛ

Обновлено: 23 дек. 2021 г.

Никому не ведомо, откуда и в каком виде помощь придёт. Порой уже и с жизнью человек попрощался, ан нет, не принимает его Господь, велит ещё потоптать землю. Зачем? Ну, это только Ему известно...

Так думал старый бомж, когда в поисках ночлега вышел к белеющим в ранних сумерках стенам полуразрушенной церкви. Подёргал дверь – заперто. На окнах – решётки. Походил вокруг, усмотрел за кустами, под стеной дырку – малоприметный лаз. Несмотря на худобу, с трудом протиснулся в него. В темноте сухого тёплого подземелья достал из-за пазухи свечу, спички. Посветил вокруг, огляделся, выбирая, куда куртёшку постелить, и – нате вам, столько добра нашёл: железяки какие-то ржавые, а среди них церковный колокол. Весь в литых узорах, не большой, но даже на вид тяжёлый. И что интересно: всё то добро оказалось в тачку сложенным. Кто и когда его собрал да не вывез?.. Значит, будет моё – решил старик. Сдам в металлолом, денежки выручу, поживу ещё чуток человеком. Вот только как тачку наружу вытолкать? Осмотрелся. Ход из-под земли, похоже, был лишь тот, через который он сам еле пролез. Вздохнул досадливо, примостился на скинутой куртке и дунул на свечку.

Уснуть не получилось: мучил голод – с утра не ел. К тому же по полу ощутимо тянуло холодом. Встал, постучал себя по бокам, прошёлся… Темнотища-то какая! Живу, словно нечистый дух, во тьме да на сквозняке. Откуда дует-то? Словно отвечая ему, мелькнул над головой слабый свет. Едва заметный, он тут же исчез и снова возник… Шаг, ещё шаг – старик шёл в направлении мерцающего даже не луча, а намёка на него.

Отверстие в цельной на первый взгляд стене обнаружилась почти под сводчатым потолком. Подкатил тяжёлую тачку, взобрался на колокол, торчащий над прочим хламом, сунул в узкую щель ладонь, зацепил край, потянул. На лицо посыпалось пыльное крошево. Соскочил, порылся в тачке, выбрал подходящую железяку…

На рассвете узкий проём, заделанный невесть когда и кем заподлицо с капитальной стеной, был разобран до пола. В сумерках хмурого утра старик увидел берег реки и фонарь, который ещё горел. Ветер раскачивал старый плафон с лампой – это её свет мелькнул в подвальной дырке манящим лучом.

К восходу солнца бомж из последних сил протиснул в проём тяжёлую тачку, упал в мокрые осенние листья и выдохнул, глядя в холодную высь: «Слава Тебе, Господи!» …


I


Серый потолок во всех направлениях расчерчен трещинами, словно карта – линиями государственных границ и рек. Вера Андреевна водит по ним взглядом: одна трещинка своими извивами похожа на речку Морочку, что протекает через село. Рядом – почти точный контур Волги, хотя в реальности между ними тысячи километров… Ох, как затекла спина! Вера Андреевна чуть поёрзала на жёсткой кровати – сломанная ключица отозвалась болью.

Открылась и закрылась дверь. Знакомый женский голос протянул: «Зра-а-авствуйте! Христо-о-ос воскресе!»

Нарядной «бабой на чайник» в палату вплыла Елена Степановна. Проговорила-пропела, выкладывая на тумбочку какие-то свёртки:

– Как вы тут, милая? Простите, что раньше не приходила. Каждый день в район ездила, объяснения давала… Вот я вам маслица принесла, от мощей освящённого, яблочки из своего сада.

Вера Андреевна поморщилась: после происшествия на церковном дворе слащаво-ласковый говорок старосты стал её раздражать…


Познакомились они в тот год, когда всю страну, а с ней и село Морокино, затрясли события, названные перестройкой. Что на что перестаивалось, морокинцы не понимали, но процесс ощущали, как говорится, на собственной шкуре.

В середине октября отключили отопление, и за ночь температура в школе почти сравнялась с уличной. Учительница начальных классов Вера Андреевна Шляпкина распустила ребятишек по домам, а сама отправилась в сельский совет. Там и узнала: оказывается, главное морокинское предприятие – лесопилку – ещё летом купил некий московский бизнесмен и тут же его обанкротил. Оборудование столичные братки вывезли в неизвестном направлении, котельную опечатали. Морокинские мужики без работы остались, а школа, больница и контора – без тепла.

В ответ на возмущение Веры Андреевны председатель лишь руками развёл: порядки нынче новые. Ждите, говорит, когда район ошибочно проданную котельную обратно отсудит и на баланс возьмёт. Но учительница не могла спокойно смотреть на замерзающих детей, снова отменила в своём классе уроки и утренним автобусом уехала в Буйск. В приёмной главы района она встретила старосту церковной общины Елену Степановну Кушову.


Когда в XVIII веке богатый купец, владелец литейного завода в Буйске, задумал построить храм, место он выбрал не в центре Морокина, а там, где лес подступал вплотную к крутому берегу реки. Чтобы, значит, его работникам, сопровождающим баржи с грузом, было удобно помолиться Богу, не заезжая в село. Приткнутую к лесу церковь революционеры не тронули, только сняли колокола да реквизировали золотую утварь. До войны тихо-мирно службы шли, а в сорок первом здание храма отдали Буйскому заводу под цех метизов. В перестройку православные морокинцы затеяли возращение храма общине. Староста это дело и возглавила. Подолгу томясь в начальственных приёмных, она мысленно горячо просила помощи у Бога.

Учительница Шляпкина считала вредной саму идею упования на некую внешнюю силу как отрицающую власть человека над своей судьбой. Учись, трудись, соблюдай нормы морали, чти статьи закона, и всё у тебя будет хорошо – внушала детям Вера Андреевна, однако не могла не видеть: даже следуя её установкам, далеко не все ученики становились людьми успешными. Самым ярким примером педагогических неудач Веры Андреевны был её сын Николай Шляпкин – пьяница и дебошир.

Обсуждать единственное чадо мать не любила, но чувства растерянности и бессилия с каждым годом всё больнее мучали её, и росло желание разделить их с понимающим человеком. Елена Степановна первой узнала семейную сагу учительницы. Слушала она, не перебивая, лишь вздыхала да шептала «Господи, помилуй!»


II


Вера Андреевна про свою жизнь рассказывала тихо, глядя в пол, как будто сама с собой разговаривала.

– Я первой из девочек замуж вышла. У нас в педучилище всего-то трое парней было, мой Гена – самый красивый… Мы с ним при распределении сами Морокино выбрали, потому что здесь сразу жильё давали – хороший дом с участком. Только вместе недолго пожили…


Вера вскоре забеременела и почти весь срок пролежала в районной больнице на сохранении. В то же самое время Геннадий получил направление на партийную учёбу, в Москву.

Мальчик родился чуть раньше срока, но крепким, здоровым.

– Я, Елена Степановна, так тяжело рожала, что чуть не умерла. Мне Коленьку лишь на третий день кормить принесли. Смотрела я на него и плакала: моя частичка! Моя! Не выдержала, развернула одеялко... Мамочкам этого делать не разрешали, но я ослушалась и прям захлебнулась от счастья, когда увидела, какой у меня сынок ладный, красивый! Сразу поняла: на отца похож, обрадовалась, и зря, как потом оказалось…

Геннадий из столицы не вернулся. Вместо него пришло покаянное письмо с просьбой отпустить с миром, поскольку он полюбил другую женщину.

Вера Андреевна ответила двумя словами: «Забудь нас». От короткого брака у неё остались лишь фамилия да чернокудрый, сероглазый мальчик Коля, который к великому огорчению матери, так и не стал уважаемым Николаем Геннадиевичем.


В селе Шляпкина-младшего прозвали Николка-матрос. Не потому, что бесконечно «матросил» с девицами и бросал их, а потому что был единственным в Морокине парнем, отслужившим срочную на флоте.

– Вот что я скажу, Елена Степановна, Коленьку служба испортила. До армии это был идеальный мальчик. Начитанный, послушный, воспитанный...

Сын бодро шагал в будущее по колее, проложенной заботливой матерью. Вера Андреевна готовила его к поступлению в педагогический институт, где мужчин мало, и карьера им обеспечена более успешная, чем женщинам. Геннадий Шляпкин был тому наглядным подтверждением. Коля, правда, этого не знал – Вера Андреевна резко и навсегда пресекла попытки блудного отца встретиться с сыном. Но после выпускного вечера, на котором Коля впервые крепко выпил, он неожиданно заявил: «Хочу в армию, на флот!»

– Тут я сама виновата, – покаялась учительница старосте. – Носила ему из библиотеки Жюля Верна, Станюковича. В кино водила на фильм «Поэма о море»… Вот он, дурачок романтичный, и загорелся.