Татьяна Таран. МОЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

Сейчас модно ходить в кроссовках и ботинках. Даже на свадьбу не все невесты надевают туфельки. А я помню туфли моей молодости, синего цвета, с каблуком девять сантиметров. По неровному асфальту ходила в них от общежития до работы.

В общаге мне принадлежала комната в 12 квадратных метров: вместо кухни у двери приткнулся стол с плитой «Мечта» в одну конфорку, холодильник «Саратов» примостился рядом с раскладным диваном. Вообще-то комната принадлежала не мне, а орденоносному пятитысячному коллективу морского порта. Молодой выпускнице университета в ней разрешили жить временно. Пока работаешь – живёшь. Захочешь уволиться − пойдёшь с вещами на выход. Я называла себя «крепостной», но была при этом счастлива: выбралась из деревни в город, защитила диплом журналиста, нашла работу редактора радиогазеты «Портовик», с первой зарплаты купила себе в кредит драповое, с воротником из песца, пальто. На следующее лето смогла себе позволить новые туфли.

В середине 80-х годов прошлого века дефицит был тотальным. Однажды мне повезло: выстояла огромную очередь в магазине, где «выбросили» сапоги. Коробку с ними действительно выбрасывали через окно в обмен на протянутые деньги. Мороз поджимал, в давке взяла, что дают. Сапоги оказались разного размера, но правый в большую сторону, так что неудобств не доставил.

Те самые туфли на высоком каблуке ослепительного, как морской залив, цвета я купила не в магазине, а у торговцев из-под полы. На барахолке спекулянты стояли живой цепью, и под пальто, плащом, или просто под шалью держали товар, выставляя напоказ один лишь каблук, или край пластинки с зарубежной музыкой, или лейбл на заморских джинсах.

Пройти мимо этих туфель я не смогла: ультрамариновый цвет с перламутровым отливом, кожа под змею, изящный тонкий каблук завладели моим вниманием.

− Импортные! – подмигнул мне парень в расклешённых Ливайсах и куртке-варёнке. – Из Японии, транзитом! Да не бойся, не ворованные. Моей жене не подошли, отправила торговать. Мерить будешь?

Было совсем не важно, с чем придётся носить такую экзотичную расцветку. Мой гардероб не отличался разнообразием, был до неприличия скуп. Из вещей «на выход» на плечиках висели леопардовое платье, сшитое своими руками по выкройке из журнала «Бурда», и серый в белую полоску костюм. В нём я в составе делегации поехала в Америку – подписывать Договор о сотрудничестве между двумя тихоокеанскими портами. Правда, к тому времени – началу девяностых – в киосках уже появились журналы «Космополитен», и нам стали рассказывать о сочетаемости нарядов. Синие «шпильки» явно не вписывались в облик члена официальной делегации. Невзрачные черные туфли в поездку за океан мне одолжила сестра, у нас одинаковый размер. На фотографии деловито пожимаю руку американскому миллионеру, ничуть не смущаясь. Ведь мы были из СССР! Великой страны! Миллионер пригласил единственную в делегации женщину на приватный ужин в ресторан, но наш руководитель свёл брови к переносице:

− Мы здесь не каждый сам за себя, а каждый – за Родину!

С этим не поспоришь.

В двадцать восемь лет я умело обращалась с туфлями на высоком каблуке. Их дополняли собственные метр семьдесят и прямая спина.

Теперь хожу в кроссовках. Они заменили моему поколению кожаные тапочки, в которых ходили наши деревенские бабушки. Кроссовки были и в то, советское время, − адидасовские, с тремя белыми полосками по бокам. Мы видели их в кино, на модных артистах, но в нашу деревню они не доезжали. Ни артисты, ни кроссовки. Мы носили высокие хлопковые кеды, на тяжелой резиновой подошве. Никому не пришло бы в голову надеть их в ресторан, или на работу. Только в спортзал, на субботник, на уборку картошки в подшефном колхозе.

Из сандалий, которые пришлось носить до вступления в пионеры, я перешла в подростковые туфли с ремешком, и только в комсомольском возрасте купила себе модельные босоножки. Они были из нереальной жизни, из кино про Москву. Босоножки считались предметом роскоши, потому что туфли можно носить с мая по сентябрь, в них тепло, и в грязь тоже годятся. А босоножки – это элита в обуви, шик, модерн, пяточки-носочки, всё открыто, только по сухой дороге, и только пару месяцев в году.

Помню до мелочей день, когда их купила. Это был 1979 год, лето, мне 15 лет. Первый месяц школьных каникул отработала на кладбище паровозов. На отстойных путях железнодорожной станции стояли черные махины – стратегический запас на случай войны. Штук двадцать, может, и больше. Летом между шпал прорастала трава, её и подрядилась выпалывать по четыре часа в день, за настоящие, собственным трудом заработанные деньги. Их я мечтала потратить на белые босоножки и гордо прийти в них на линейку выпускного класса. Жара, запах креозота, раскаленные от солнца бока паровозов, горячие рельсы… Я ползала между ними, дочиста выбирая сорняки.

Другой работой для подростков нашего городка-деревни, где частных домов стояло больше, чем панельных трёхэтажек, был кирзавод. В предыдущее лето намаялась там. Мокрые кирпичи приходилось выхватывать с конвейерной ленты и кидать на паллеты в рукавицах-верхонках. Светло-зелёный брезент имел шероховатость, она помогала удержать кирпичи в ладонях. Причем хватать их нужно было сразу по два – так они подавались из горячего цеха. Вес мокрых кирпичей тяжелее, чем после просушки, но скидка на возраст не принималась – норма была одинаковой для всех. Лента шла с приличной скоростью, если не успевал снять и поставить на поддон, кирпичи опять уходили в цех, а за это ругали – там свой конвейер…

На кирпичном заводе мне не понравилось, тяжело. Поэтому на следующее лето пошла на кладбище паровозов. Оно было рядом с моей школой, тоже принадлежавшей железной дороге. Её номер – 218. Можно подумать, что в городке насчитывалось как минимум две сотни школ. Но их было всего четыре. Первая – городская, № 3 – для детей военнослужащих, и две в железнодорожном околотке – одна моя, десятилетка, вторая – восьмилетка. Над нашими двумя школами шефствовало локомотивное депо станции Завитая.

В этой малозаметной точке на Транссибе станция была градообразующим предприятием. Скорый поезд «Россия» останавливался здесь на целых две минуты! Не каждый соседний городок мог похвастать этим. Остановка давала возможность запрыгнуть на подножку вагона и уехать в Москву или Владивосток. Этот шанс давался всем, но не все могли на это решиться.

На станции широким веером расходились пути, сортировались вагоны, одна боковая ветка вела на паровозное кладбище, другая – в локомотивное депо.

Депо было пределом мечтаний одноклассников. Здесь работали наши отцы и матери, дяди и тети, здесь трудились наши деды. Вся жизнь городка на Транссибе принадлежала железной дороге. Осмотрщики вагонов выходили на работу с молотками и шли вдоль путей, постукивая по колесным парам вагонов. Внутри депо − высоченные потолки, и густо пахло соляркой: туда тепловозы отправлялись на ремонт. Моей двоюродной сестре повезло устроиться обтирщицей тепловозов – есть и такая профессия.

В депо нас, учеников подшефной школы, принимали в пионеры. «Перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…» Товарищи были старше возрастом, и как только мы перешли в разряд упругих комсомолок, стали приглашать на дискотеки в Красном уголке депо.

Слесари, помощники машинистов заканчивали ПТУ железнодорожников и ждали своей очереди вести тепловоз вместо отцов. Машинист считался удачным вариантом замужества для девушек. Это была самая высокооплачиваемая работа в городе, им платили больше, чем инженерам, да и мало тех было, с высшим образованием.

Шефские связи перерастали в семейные союзы.

Две соседки по улице вышли замуж за таких парней с «железки». Первый пил, и второй пил. Первый допился до горячки, поджег дом, сел в тюрьму. Грозился выйти из неё и перерезать всех. Соседка, всего-то на пару лет старше меня, взяла в охапку новорожденного сына и уехала куда-то в Ростовскую область, не оставив адреса никому, даже ближайшим родственникам. Уехала, как сгинула, чтобы не нашёл муж-изверг. Через 30 лет я узнала, что сын тоже вырос пьяницей, попал в тюрьму, и вскоре умер – ни разу не увидев своего отца. Гены сработали на расстоянии в девять тысяч километров.

Вторая из соседок терпела алкоголизм супруга.

− Дочка растёт – как ребенку без отца жить? – с виноватой улыбкой Тамара уводила пьяного в лоскуты мужа из соседнего двора, где самогонный аппарат гудел на печке круглогодично.

Уж больно красив был её Николай – вихрастый чуб, глаза лукавые, играл на гитаре, не дрался. Напьется, и спать. Пить и спать… Из машинистов уволили, перевели в слесари, оттуда – в никуда. Нашли мёртвым в меже огорода, окачурился сам, от перепоя.

Но это было уже после моего отъезда во Владивосток.

Заработанных на раскалённых рельсах денег на босоножки хватало с лихвой. Но где купить модельную обувь? В нашем городке работал единственный промтоварный магазин. Не ГУМ, и не ЦУМ. Он назывался просто «Раймаг», районный магазин. Туда можно было не ходить годами – и ничего не менялось. Веники, стулья, заскорузлые чёрные пальто и коричневые школьные платья. Белый фартук и красный галстук. Не помню там ничего выдающегося, если что и поступало, то быстро разбиралось. От наших частных домов до раймага было три километра – мы не успевали к разбору.

«Паровозные» деньги лежали на комоде под вышитой гладью салфеткой, ждали оказии. Она пришла в образе соседки Гали, − той, что позже вышла замуж за поджигателя. Галя сказала, что в соседнем Белогорске в субботу будут давать босоножки. Для меня и сейчас загадка – откуда она об этом узнала? Интернета не было. Единственный способ связи – телефон. Нужно было набрать номер коммутатора, назвать номер и добавить: «ж/д». Потому что иначе можно было попасть на городскую, а не деповскую квартиру. Галя в свои восемнадцать уже работала бухгалтером в ОРСе – так назывался Отдел рабочего снабжения. Видимо, по тем каналам и прошла информация о поставках.

Рано утром мы сели в пригородный поезд. Она с постоянной зарплатой, я – с разовым платежом от кладбища паровозов. Приехали загодя, благо, светает в наших краях рано, нашли в чужом городе нужную улицу, дом, дождались открытия магазина. Удивительно, но не было очереди, не было давки. Выбор шикарный − пять моделей босоножек чехословацкой фирмы «Цебо». Подруга купила светлого цвета – ей подошли, а мне оказались впору только коричневые. Я расстроилась, ведь мечтала о белых! Но мои − из лаковой кожи, с каблучком, без надоевшего ремешка с застёжкой. И это примиряло. На танцы в парк железнодорожников я шла как королева, и свет от фонарей по периметру танцплощадки бликовал на моей обновке.

Через год поезд «Россия» увёз меня во Владивосток. Я поехала поступать на журфак.

В комплект к тёмным босоножкам взяла в чемодан зелёную кримпленовую юбку-годе и красную кофточку. Связала её сама из мохеровой нити, на толстых спицах, чтобы обойтись одним мотком, но пряжи всё равно хватило только на короткий рукав. Босоножки оставались ещё вполне годными, в них я ходила и следующее лето, пока, наконец, на втором курсе не устроилась работать уборщицей в своем же студенческом общежитии на Океанском проспекте. Появился постоянный заработок, и я впервые почувствовала себя уверенной в деньгах.

Год защиты диплома совпал с объявлением перестройки и гласности в стране. В 22 года мне доверили выпуск газеты. Зарплата позволяла купить какие угодно туфли в богатом иностранным ширпотребом Владивостоке. Даже туфли цвета ультрамарин.

8 просмотров0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все