Ян Кауфман. БЫЛОЕ И ДУМЫ


"Судьба редко препятствует мудрому."

Эпикур


- Ну, за встречу! Будь здоров, свояк!

Давненько ты не был у нас. Давненько!

Давай, нажимай на сало, небось соскучился. Я его давеча малость подкоптил, а вот и лучок с картошечкой. Такого у вас нет – всё натуральное. Да и самогон двойной перегонки с клюквой…

Для себя ж делаем. Куда там ваша столичная!


Что рассказывать-то?

За это время уж многих соседей не стало, а кто просто уехал в город, как вы с Любкой. Пустеет деревня.

И выпить порой не с кем. Нехай бы только пустела, а то и глупеет.

Вот и мы всей деревней лопухнулись.

Помнишь немого Фролова Кузьму, которого в деревне не шибко любили? Да и он, правда, никого особо не жаловал. А уж с тех пор, как его глухонемая супружница Настя померла, совсем рехнулся.

Бабы наши, с одной стороны, жалели его – а то!

Потерять жену, с какой всю жизнь с мальства.

А с другой – а мы-то причём?

Знакомы они были с Настей ещё детьми с сиротского дома, и прожили вместе лет сорок. Детей, правда, так и не нажили.

Бабы любили им косточки перемывать.

Вечером, когда все дела наспех поделают, собирались и балаболили про Фроловых. А о ком ещё? Не о себе же!

Вспоминали, что они ещё с детства были такими нелюдимыми и скрытными.

И для всех деревенских эта пара была, что бельмо на глазу - жадны, мол, ну сил нет! И то правда.

Бывало, какой праздник, вся деревня гуляет, кругом песни да пляски под гармонь, выпивка, закуски и всё такое, а эти - в своём дому по хозяйству хлопочут.

Казалось бы, на двоих, без детей, при пенсиях - что ещё надо? Живи да радуйся! А они за высоченным забором вкалывают с утра до ночи. У их там и куры с утками, и порося, и коза.

Куда такую прорву?! А сад-то!

И в охранниках - здоровущая собака, что понимала Фроловых без всяких слов.

Однажды местная ребятня набухалась сивухи и полезла сдуру на забор – поглазеть, что там у их есть. Так собака чуть всех не порвала.

Ребята попрыгали оттедова, с забора, с кандибобером. Кто чего себе порвал и поломал.

Настя по воскресеньям, когда ещё здорова была, с раннего утра прошмыгнёт из дому с рюкзаком за спиной и тележкой с колёсами на автобус. И в город. Видать на базар.

Говорили, что у их там уже свои покупатели были. И за дорого всё брали. Даже огурцы их засола шли нарасхват, потому, как шибко хрусткие получались. Чего они туда ложили, кто знает?

А наши бабы, сидя на завалинках, только и лузгали семечки, да возмущались:

– Ну и Фроловы! Ну и жадны! Куда им столько денег! Ведь и Кузьма тоже, мужик какой-то ненормальный, совсем непьющий. Может из экономии?


Всем это, конечно, было интересно, но спросить про то боялись, - какой спрос с инвалидов? Да и как их спросишь? А врагов себе наживёшь!

Мужики, каких на всю деревню и так осталось два с половиной калеки в эти разборки не лезли. У нас свои дела, ты ж понимаешь…

Но, после, как Насти не стало, и мы-то думали:

«Ну, Кузьма теперь изменится, подобреет… Может поближе прибьётся к мужикам! Третьим будет и на закусь хрустких огурчиков притащит».

Ага, счас! Как ходил сычом, так им и остался, да и здороваться с людями стал кивком, не повернув башки.

Правда, когда у его соседки, фельдшерши Пелагеи помер муж, оставив её с тремя детями и недостроенной избой, Кузьма здорово подсобил, и под конец крышу покрыл оцинковкой. А денег не взял.

Но в город так и мотался по воскресеньям с рюкзаками да сумками, заместо покойной Насти.

Только всему приходит конец.

Том годе захворал Кузьма, и в два дня убрался… И скорая не помогла.

А на следующий день понаехали из райцентра обратно скорая, милиция и заведующая детдомом Галкина, какая раньше схоронила его Настю.

Собаку милиция сразу забрала. Врачиха скорой осмотрела Кузьму, составила какой-то акт, и тело увезла в морг.

Бабы деревенские из любопытства толпой повалили во двор Фроловых. Милиция с понятыми начала глядеть помещение.

Я в понятые тоже попал, в каждой комнате был.

Беднота, я те скажу, – не дай бог! Ни ковров каких. Телевизор ещё не цветной! Стол, пара табуреток, и вся мебель – самоделка. Сделаны, кажись, давно, но добротно, путём! Видать Кузьма сам сварганил.

А чистота, что в армейской казарме! И на участке такой порядок, что наши бабы тока охали да ахали и удивлялись. Что курятник, что сарай козий, что свинарник – будто на выставке!

Но не это главное. Главное, что на столе лежал конверт и на нём рукою Кузьмы:

«Галкиной Софье Андреевне, заведующей детским домом № 2».

При милиции она вскрыла конверт и прочитала:

«В случае моей кончины, завещаю передать дом с участком и живностью детскому дому №2, что в Кирпичном переулке. Это желание моё и моей покойной супруги, Насти.»

А ниже приписка:

«Даже глухие слышат детскую беду.»

И подпись – «Фролов Кузьма».

Вот тогда, заведующая и рассказала, что все эти годы, Настя с Кузьмой постоянно помогали детдому сурьёзными, так и сказала – сурьёзными денежными переводами и всякими продуктами.

Вот тебе и Ёшкин кот!

Лопухнулися мы так, что со стыда, глядеть друг на друга не хотелось.

Это ж надо, сколь напраслины гнали на Настю с Кузьмой!

Потом цельный год все бабы ходили как немые. И даже лузгать семечки уже не садились вечерами. Отпала охота.

Похоронили Кузьму рядом с Настей. Много народу всякого пришло - с детского дома ребята и начальство. Наши деревенские цветы принесли и скинулись на венок. Видать совесть всех мучила.

С той поры, дом в деревне и хозяйство Фроловых, обернулось в подсобное детдомовское, и заведует им та же Пелагея, фельдшерша. Сейчас, правда, кто моложе, помогают ей по хозяйству.


Вот такая история, свояк.

Ну, давай помянем Настю с Кузьмой. Ты ж их как-никак помнишь.

Может они хоть там нас слышат.

21 просмотр0 комментариев

Недавние посты

Смотреть все